Из Ада. Не стучи в мою дверь

Мана стояла у плиты и курила. Из-за частых затяжек сигарета быстро тлела. Пепел падал на плитку, к босым ногам, и оставлял разводы под пальцами. Это была пятая сигарета за час бодрствования. В сковороде жарилось яйцо. Не разбитое, с белёсым белком и наваристым оранжевым желтком, приправленное прованскими травами, с парой кусочков бекона. Яйцо было скорлупчатым. Свободной рукой Мана перекатывала его по антипригарной поверхности, периодически хватаясь за кухонную лопатку. О знаке бесконечности в квартире тихо пела Земфира. Скорлупа чернела. Мана крутила яйцо вдоль бортика сковородки, против часовой стрелки. С каждым прогоном боль в голове отступала. Всего полчаса назад она была безобразной: виски стягивало, словно кожу туго натянули на затылке, ныла челюсть, отстреливая раскалёнными иглами в нёбо. Глаза слезились. Веки были тяжёлыми, вздутыми, как водянистый волдырь. Мана ничего не соображала. Она раздражённо отключила надрывающийся будильник на телефоне, занемевшей рукой пошарила по прикроватной тумбочке в поиске таблеток. Выпила две, полежала несколько минут. Потолок выглядел тонкой светлой полосой в затянутой мраком гуще. Пульсировала матка. Мана осторожно коснулась ладонью каймы трусиков, надавила на лобок. Огненный спазм обжог кожу. Девушка болезненно зашипела и поняла — таблетками делу не поможешь. Она попыталась подняться, но колени подогнулись, и Мана рухнула мешком на пол. Тошнота подкатила к горлу, и живот забурлил. Девушка вымученно промычала, плотно смыкая губы, и поползла к ванной, раскидывая в стороны валяющуюся одежду. Она хваталась ладонями за неровности ламината, подтягивая туловище вслед за руками, и яростно проклинала себя. На кончике языка собирался привкус желчи. Мана едва успела добраться до туалета. Её вывернуло смрадной, липкой жидкостью желтоватого цвета, завернув в тугом спазме. Девушка опёрлась ослабшей спиной о стену и уронила подбородок на грудь. Перед глазами замелькали образы минувшей ночи. Неразговорчивый таксист, кислотно-розовый накладной маникюр. Уютный, небольшой паб с дурацким названием «Кран и Вентиль». Множество мужчин. Поддатые, откровенно пьяные. Повтор футбольного матча на развешенных плазмах. «Девушка, не желаете пива?». Пузатый мужик, лет тридцати семи, с блестящей залысиной и хитрыми, маленькими глазками на заплывшем лице. «Нет, спасибо». Кристина с идиотской улыбкой, потягивающая голубой коктейль за баром. Запястья. Совсем непохожие на те, что были у толстяка. Красивые, утончённые мужские запястья. Кристина держалась за них, притягивая молодого человека с пирсингом на левом ухе. Она не помнила его имени, потому что Мане оно не к чему. Они целовались. За баром, потом у двери с надписью «Служебный вход». Он был сотрудником паба. Мана слышала в воспоминаниях его хриплый, низкий голос с хмельными, взбудораженными нотами: «Смена закончится в два». В два. В два Мана зашла домой. Выбросила смятый парик, повесила на плечики вывернутое наизнанку пальто. Двухцветное, кашемировое, сшитое на заказ, чтобы можно было легко перевоплотиться в себя и спрятать под тканью одежду Кристины, Ани, Юли. — Какого ж хуя? — жалобно проскулила Мана. Из сознания отчаянно ускользала мысль. Важная мысль. Она тревожила душу паникой, угнетая без того дерьмовое состояние, но не желала выходить на свет, красоваться в лучах прозрения. Она шуршала на периферии, скреблась, бегала по коридорам памяти, как проворная мышь, дразнящая растерянную кошку. Важная мысль. Живот вновь забурлил. Мана склонилась над туалетом, ударившись лбом о стульчак. По позвоночнику пробежала морось. Спасительная морось на разгорячённом теле. — Не смотри, — выдавила девушка. — Блять, зачем ты постоянно смотришь?! Она небрежно уронила крышку унитаза и села на неё, открыв в раковине кран. Умылась. Вода унесла с собой капли пота и размазала подтеки макияжа. В длинном настенном зеркале отразилось отёкшее, усталое лицо с бледной кожей, ажурным переплетением капилляр. Веснушки, обычно блёклые и редкие, сияли коричневыми, старческими пятнами. Мана с ужасом осознала, что лицо это, потрёпанное, неприглядное, принадлежит ей. Глаза защипало. Девушка коснулась уголков, стирая наливающиеся слёзы. Непроизвольные, отчаянные. Она грузно вздохнула, набирая воздух в сжатые, тяжёлые лёгкие. И выдохнула. Хлоп! Солёные волны прорвали дамбу и ручейками побежали по скулам. Выдох булькнул и утонул в гортанном крике. Мана сжалась, подтянула острые колени к ключицам, с силой вцепилась в нечёсаные волосы. Боль в голове усилилась, ударила арматурой по макушке, на висках запульсировали вены. Мана всхлипнула. И ещё, и ещё. Плечи задрожали, осунулись, пряди прилипли к щекам и полезли в распахнутый рот, из которого вырывался рыдающий вой. Мана заплакала. Нет, она истошно заорала, прибитая к месту громадной вселенской усталостью. Злой голос в голове зашептал: «Так тебе и надо. Сама виновата. Нечего было неопытной дуре в чёрное колдовство лезть». Он зашипел на ухо, разложился на тональности, зазвучал то женскими, то мужскими тембрами. Голос показался Мане осязаемым, наполнившим пространство, прорвавшимся из глубины её страхов, самых потаённых уголков души. «Так тебе и надо. Сама виновата» — сказал мужской баритон. «Нечего было неопытной дуре в чёрное колдовство лезть» — вторила женщина. Два голоса. Она вернулась домой в два. Спасаясь от истерики, Мана растёрла руками плечи и сконцентрировала взгляд на дрожащих ладонях, накладном маникюре. Почти все ноготки отскочили, оставшиеся кислотно-розовые типсы плыли пятнами, контрастируя с белым освещением энергосберегающих ламп. Девушка нахмурилась. Плутующая мысль, насмехающаяся над ней, пробежала рядом, вдоль границы памяти, и Мана вцепилась в её хвост, как львица в добычу. От маникюра осталось два ногтя. На указательном и среднем пальцах. Два. Один длиннее, другой короче. Мана вернулась домой в два часа ночи.

***

Они столкнулись у паба. Под скудно звёздным небом Мана курила черничную ашкью ди и бродила вдоль входа, выдыхая паровые тучи на пылающую вывеску «Кран и Вентиль». Пальцы морозило, кончик носа, похожий на красную «stop» кнопку из кинофильма, неприятно покалывало, но возвращаться в душное помещение, ставшее омерзительным после второго коктейля, девушка не спешила. Она наслаждалась одиночеством, отдыхала от скользких поцелуев и чужих рук. Время тянулось непростительно медленно, вязкой патокой оттягивало момент уединения с очередным несчастным, которого появление Маны в стенах заведения обрекло на череду неудач. Филипп указал на бармена, стоило переступить порог паба. Из всех отдыхающих он нашёл привлекательного и дружелюбного парня самым слабым, искушенным, прогнувшимся под гнётом тайного желания. Филипп подсказал Мане за кем охотится этой ночью. Он всегда подсказывал. Выбирая тех, кто в плену греха не видел ничего дальше носа, кого достаточно было поманить пальцем. Филипп подсказывал, Мана не сопротивлялась. Миру мёртвых помыслы живых виднее. Поодаль толпилась компания молодых парней и девушек, притворно хихикающих над пошлыми шутками, сновали запоздалые гуляки, сонные жители района выгуливали таких же сонных собак. Под каблуками хрустел снежный покров. Мана аккуратно шагала, страшась потерять равновесие на притаившемся настиле льда. Несколько раз она поскальзывалась, удачливо избегая падения в вальсирующих движениях, отработанных годами тренировок. Сама мысль о возможном ушибе отзывалась в копчике фантомной, ноющей болью. Он налетел на неё в дверях, когда Мане надоело бросать вызов законам притяжения и скольжения, и пронёсся мимо вихрем, скрываясь за углом паба и оставляя за собой шлейф терпкого одеколона. Мгновение, заставшее девушку врасплох, не позволило вглядеться в его лицо, но ленивые штрихи воспоминаний загустели в глубине бессознательного, всколыхнув забытый образ. Образ юного мальчика с пухлыми щеками, пшеничным ёжиком волос и долговязой, несуразной фигурой, обтянутой спортивным костюмом. Мальчика, звонко хохотавшего от щекотки, возмущавшегося на жару и зудящие комариные укусы. Мальчика, что ел мороженное брикетами, ненавидел колбасные изделия и рыбу, часами собирал со старшим братом легго, засыпал на коленях Маны и дразнил соседских пацанов новенькой парой кроссовок, которые впрочем, как и другие, быстро снашивались из-за несносного характера и частой беготни. В парне, столкнувшемся с Маной, от того мальчика не было ничего, кроме глаз. Невероятных, насыщенных васильковых глаз, затянутых пеленой изнурения. — Илья? — голос прошелестел подобно спадающему осиновому листу. Оторопевшая Мана, не моргая, уставилась на поворот, за которым скрылся незнакомец, и, не успев осознать происходящее, рванула следом. Компания хмельной молодёжи проводила её обескураженными лицами. Высокая фигура в большом пуховике, показалась впереди. Незнакомец быстро удалялся от не поспевающей девушки, вышагивая рваной, размашистой походкой на тонких ногах. Длинные светлые пряди переливались золотом, опаляемые тёплым свечением фонарных столбов. Незнакомец шёл вглубь спального района, ссутулившись, и казалось, он разрывал время и пространство, яростно следуя к цели. — Илья! — Крик Маны разлетелся эхом, но реакции не последовало. Незнакомец ускользал, подобно крупицам в песочных часах. Лёд под ногами скалился. Мана семенила сквозь горячую тяжесть в сведённых от напряжения икрах. След в след она повторяла маршрут незнакомца, оглушённая сердцебиением и сбившимся дыханием, пока нога не соскочила на неустойчивом каблуке, подворачиваясь, и Мана рухнула посреди детской площадки. Она упала на расчищенный асфальт, посреди горок и качелей, и мучительно зашипела, обхватывая лодыжку. Незнакомец остался к ней безучастен. Через секунды он скрылся за панельным домом, так и не позволив узнать, являлся ли тем самым мальчиком из счастливых, минувших дней. Тем, чьи слёзы Мана утирала.

***

Закипевший чайник громко свистел, а фильтр истлевшей сигареты кусал подушечки пальцев, отчаянно стараясь вернуть задумчивое сознание к реальности. Мана игнорировала: она стояла на коленях в ритуальном углу и, зажмурившись, начитывала заговор, медленно раскачиваясь взад-вперёд. Серебряная чаша была перевёрнута: темное винное пятно тянулось по белоснежной ткани и размывало края рунических символов. Чаша с водой была полна: в ней тонул свёрток ткани с зажаренным яйцом. Мана прикрывала его растопыренной пятернёй и упрямо шевелила губами, не обращая внимания на стрекот в квартире. Позади тень из огромной необъятной тучи превращалась в мелкую кляксу на полях школьной тетради. Пахло палёной плотью. — Закрывай пути аго безграничные, на оковъ да цепи сажай. Не прибудетъ он съ Господомъ, и съ тобой не прибудетъ. Мне он служитъ, и служить будетъ. Я на себя аго душу грешную возьму, сама прокормлю, приголублю. Силу найдётъ не во мне, да въ жизни скота, въ пламени огня, въ земли Матушки. Не отдамъ я душу неукопоенную всякому нечистому, сама волочить буду. Хрустящий, оглушительный треск разнёсся по гостиной и незримой волной ударил о стены. Ходуном заходила посуда в кухне, подскочила крышка чайника и сигаретный фильтр выпал из хватки, покатившись к блёкнущему силуэту духа. Мана распахнула веки, наспех вытащила из деревянной шкатулки у колен плотную, короткую косу лошадиной гривы и коробок охотничьих спичек. Пламя охотно скользнуло по волосам скотины, облизнулось горячими языками и взмыло чёрной, вонючей копотью. Копоть смешалась с дымом от ладана, поднялась к потолку, опаляя натяжную полиэфирную ткань, а затем пущенной стрелой ринулась вниз, проникая в бесплотный дух. Мгновение Мана не двигалась, прислушиваясь к свисту в ушах. Плечи мелко потряхивало, голову наполнила благодатная пустота. Вся боль, терзавшая утром, отступила, перекочевав в скатанное и зажаренное яйцо, принесённое в подношение ритуалу. Мана перевела дыхание, осмотрелась. Повсюду летал мелкий пепел, валялись спички, стебли трав, из чаши с водой подванивало болотной мутью. Заговорённое яйцо девушка аккуратно вытащила серебряной ложкой и спрятала в марле, напитанной святой водой, которую бабушка дальновидно уложила вместе со шкатулкой конских кос в чемоданы. Свёрток убрала на край магического полотна, к рогатой руне Альгиз. Добравшись до мобильника и выключив наконец изнывающий чайник, Мана плюхнулась на стул у обеденного стола, набирая бабушке. В сознание и теле не осталось ничего кроме утомленного облегчения. — Ишь кого леший принёс, — раздался бодрый голос Елены Митрофановны. — Чего тебе от бабки надо? — Доброе утро, ба, — Мана вытащила из сигаретной пачки последнюю папиросу и прикурила. — Я косу использовала, предупреди на конюшне. — Нехорошо. Ой, нехорошо. Рассказывай. — Ритуал не завершила, пришлось силой закрывать. Яйцо скатала, подношение сделала, животиной накормила. — Неужто в столице дурака членоносца не нашлось? — Не в этом дело, — девушка задумчиво покрутила меж пальцев фильтр, рассматривая шрифт торговой марки Winston. — Не смогла. — Раньше могла, а сейчас в ракушку спряталась? Не стыдно? Начала, так заканчивай. Нечего в хорошую играть, коль на поле чёрного боя. — Я знаю, знаю, но не получилось. Отвлеклась, а потом возвращаться не стала. — Договаривай, — строго осекла бабушка. — Филипп, — сокрушённо промямлила Мана, растирая переносицу. Она стряхнула пепел в забитую бычками банку из-под копченой фасоли и безучастно уставилась на окно. Пасмурное небо заволокло город. — Точнее не Филипп, а Илья. Мы столкнулись, точнее, мне показалось, что я столкнулась с Ильёй. Разговор затих. Девушка различила, как бабушка поднялась со скрипучего кресла, на котором любила встречать новый день с горячим чаем и колбасными бутербродами. Зашуршали тапочки по линолеуму. — Быть того не может, — растерянно забормотала Елена Митрофановна. — Они же семьёй обратно в Мурманск уехали, о них уже почитай как пару лет ничего не слышно. Я бы знала, коль вернулись. — Им необязательно возвращаться в Липецк для того, чтобы переехать в Москву, — девушка усмехнулась. — К тому же Илья взрослый, мог переехать самостоятельно, в университет поступить. Он всегда хотел в столице жить. — Так где ж Мурманск, а где Москва! — Ба, — теперь строго осекла Мана. — Во-первых, я не уверена, что это был Илья. Мне запросто могло показаться. А во-вторых, чего ты разнервничалась? — Как не нервничать-то! — возмутилась Елена Митрофановна. — В прошлый раз, когда ты на Битву поехала, они же такой скандал закатили! Бог увёл, что на всеобщее обозрение не вынесли. Теперь что же это? Снова здорова? — Ну а как ты хотела? Я на всю страну заявила, что их бедного сына с того света дёрнула и служить заставила. Конечно они негодовали. — Не с того света, а с этого. Взяла грех на душу, прибила к себе самоубиенного. Благодарны должны быть. А то слонялся бы он между Адом и миром мирским одному Богу известно сколько. И ничего страшного, что по телевизору об этом рассказала. Будто вся страна знает, чей сын твой ненаглядный. — Не вся, но родственников, друзей, коллег и прочих никто не отменял. — Эх, Маночка, куда ж тебя чёрт понёс? Добрая моя, махонькая девочка. — Самой бы знать. Мана потушила бычок. Цифровые часы на сенсоре холодильника показывали начало девятого. Через два часа она должна была явиться на место съёмок, в особняк Стахеева, с запасом времени в полчаса, чтобы успеть нанести макияж и уложить волосы. Девушка заторопилась. — Ладно, ба, оставим. Илья или нет, меня из колеи выбило. Ещё и лодыжку подвернула, болит сучка. — А ну не выражайся при пожилой женщине! — Извини. Куда воду слить с ритуала? Яйцо лопнуло. — Одна беда на другой, — бабушка цокнула языком. — Плохо это, сосать с тебя будут много. Не откладывай дело, повторно выходи на поиски и до конца доводи. Муть эту перелей в тару ненужную и наполовину святой водой залей. Положи к яйцу, пока собаку дурную не найдёшь. — Я не стану скармливать проклятую хрень животному и обрекать на смерть. — Ишь какая! Лошадей не жалко, а дворнягу побитую как здрасте. — Это же старые, больные лошади. От них на конюшне толка нет, мучаются и людей мучают. — Псы тоже всякие бывают. — Не буду, — Мана рассерженно нахмурилась. — Тогда рунами заблокируй, в доме оставь. Иголки освящённые у порога воткни, в косяки дверные, чтобы энергия негативная никого не задела. Я их положила в тот же чемодан, где иконки и шкатулка. — Видела. Спасибо. — Будет тебе, — Елена Митрофановна замялась, повздыхала ворчливо, но перед тем, как Мана повесила трубку, скомкано произнесла. — Ты на съёмки собираешься? — Угу. — В добрый путь. Да простит Господь тебе прегрешения все, вольные и невольные. Поблагодарить и высказать слова любви Мана не успела: в динамике раздались гудки и наступила тишина. От разговора с бабушкой остался странный, гудящий осадок, который хотелось смаковать и анализировать, прогоняя в голове диалог, но вместо этого, молодая ведьма запихала тревожное предчувствие подальше и с энтузиазмом вошла в гардеробную, останавливаясь у портпледов. Привычку комбинировать наряды заранее Мане привила мать. В школьные годы распорядок дня у девочки был забит разнообразными кружками и занятиями, которые по мнению родителей должны были развивать ребёнка всесторонне и прививать ему чувство прекрасного. Мана посещала шахматы, стрельбу, рисование, училась играть на фортепиано, сбивала ноги в хореографических залах, а кулаки на карате. Времени едва оставалось на домашнее задание и редкие прогулки по выходным, поэтому готовиться к школе приходилось с вечера: отутюживать накрахмаленные блузки, раскладывать тетради по папкам, карандаши сортировать в пенале по уровню жесткости. Часы сна в те дни были на вес золота для измученного организма. Закончился этот деятельный ад, стоило Мане переехать к бабушке, которая сразу предложила отказаться от ненужной ерундистики и выбрать лишь то, к чему по-настоящему лежит душа. Мана остановилась на танцах, и до пятнадцати лет продолжала посещать карате. Сугубо в целях самообороны. На съёмках хотелось выглядеть эффектно. В выборе повседневной одежды Мана не была притязательна: носила джинсы различных фасонов, майки, футболки, топы, особое предпочтение отдавала лёгким, просторным свитерам и кардиганам. За пределами камер девушка старалась оставаться ухоженной, но неброской. А вот в свете софитов разгуляться можно было с чистой совестью. Для экрана Мана специально выбирала качественную и дорогостоящую на вид одежду. Изящные и провокационные платья, стильные юбки на высокой талии, кроп-топы, жакеты, туфли на массивной платформе, шпильки, словно из сериала «Секс в большом городе». Контрастировать в медийном и бытовом пространстве девушке нравилось, это отвлекало от мыслей, что на плечах лежит ноша славы и магии. Мучаясь выбором, ведьма просматривала портпледы и крутилась вокруг зеркала, представляя желаемый образ для начала долгожданного проекта. Ей было необходимо перетянуть внимание с изнеможённого лица, пришедшего в человеческий вид после обряда, но всё равно поникшего, на впечатляющий аутфит и незамысловатую, лёгкую в исполнении причёску. Осознав, что сама не определится, Мана решила обратиться за помощью к аудитории, и, сфотографировав фаворитные наряды, выложила в Телеграм канал изображения брючного костюма насыщенного бардового цвета и длинное, изумрудное платье с голой спиной. Поклонники моментально оживились, оставляя голоса. Платье за считанные минуты выбилось в лидеры. Оставив опрос открытым на полчаса, девушка ретировалась в ванную комнату. Тёплый душ ободрил, смыв навязчивые идеи, возвращающие на детскую площадку. Мана сконцентрировалась на важном: она обдумала, как явится в особняк, что будет отвечать на подстрекательства Марата Башарова, как станет отбиваться от недружелюбных коллег, если им приспичит вывести её на эмоции. Между делом Мана ощутила радость от предстоящей встречи с Владиславом Череватовым, побывшим и соперником, и помощником в судьбе. В потоке раздумий она не заметила, как напряжение сменилось трепетным волнением, почти удовольствием. Это была последняя эмоция, что Мана ожидала почувствовать, но она пробралась внутрь незаметно, на мягких лапах, и поселилась на сердце предвкушением. Довольная и преисполненная боевым духом, девушка закончила ванные процедуры и вернулась к телефону, узнать победителя модной битвы. От уведомления из Instagram брови ведьмы удивленно поползли вверх. d.matveev366: «Костюм.» Мана медленно осела на край кровати и с замешательством вернулась ко вкладке Телеграм, где очевидно лидировало платье. Глупо хлопнув ресницами, словно сгоняя наваждение, она удалила опросник, взглянула ещё раз на сообщение в директе, затем на костюм, и пожала плечами. mannakorel: «окей.» Ещё через полчаса она была готова. Прихватив объёмную сумку с косметикой, Мана придирчиво изучила ажурный корсет, надетый под пиджак, набросила утеплённую кожаную куртку, с трудом из-за опухшей лодыжки влезла в сапоги с кареобразным мысом и покинула квартиру, не забыв натыкать иголок в дверной косяк. Спускаясь в подъездный холл, девушка набрала Лаврентию, желая уточнить явится ли тот на съёмки или слова о поддержке были не более, чем жестом дружелюбия. На выходе молодая консьержка сменщица приветливо улыбнулась Мане. — Я подъезжаю, — заявил Лаврентий, ответив на звонок. Мана закатила глаза, осторожно ковыляя к «пыжику» и щурясь от дневного света. — Здороваться, видимо, вышло из моды. — Привет. — Ага. Я только из дома. Во сколько начало записи? — Мана, блять. Через час, а тебе ещё добраться надо. Пораньше никак выйти? — Нет. — Долго прихорашиваешься. — Ничего подобного, — девушка села в остывшую машину и прижала телефон ухом, чтобы растереть похолодевшие ладони. — Ритуалистикой занималась. — Видел я твою ритуалистику в канале, — усмехнулся мужчина. — Голосовал за платье. — Тогда тебя ждёт разочарование. — Мана провернула ключ в замке зажигания, заводя «пыжика», и переключила динамик на громкую связь. — Я должна успеть, но если вдруг встряну, то договорись, чтобы мне минут двадцать выделили. Надо макияж сделать. — Чего? Ты ещё не собралась?! — Не ори, пожалуйста. — Пиздец, — Лаврентий тяжело вздохнул. — Сядешь к стилистам, они быстро разберутся. — Ещё чего. У меня аллергия на большинство косметических средств, напоминаю. Всем, что касается лица, я занимаюсь самостоятельно. Лучше предупреди, чтобы плойку готовили. Пока буду краситься, пускай волосами займутся. Корсаков протяжно завыл, отбивая всякое желание продолжать разговор. Будто Мана виновата в том, насколько её кожа привередлива, и для удачного вида на камере необходимо гримироваться прямо перед съёмкой. — Купи мне кофе, я не успела позавтракать. До встречи. Не то, чтобы Лаврентий не был прав. Пораньше действительно следовало выехать, поскольку пробок миновать не удалось, но у Маны подобной возможности не было. Закрыть незавершённый ритуал важнее, чем угодить съёмочной группе. До Новой Басманной девушка добралась почти в срок, объехав вторую пробку, указанную на навигаторе, чудом миновав ДТП. Лихие водители столицы разумному восприятию неискушенной Маны поддавались откровенно плохо, и она мысленно поставила заметку попрактиковаться в дорожной езде по Москве. Ползать, опасаясь быть подрезанной на каждом повороте, совершенно непозволительно. Въехав на территорию особняка Стахеева, где администрация услужливо разрешила припарковать автомобили, Мана почувствовала волну покалываний, поднимающуюся от пяток к затылку. Кожа покрылась мурашками. Так бывает, когда долго отгоняешь щекочущее предвкушение. Расправив плечи и убрав с лица растрёпанные медные пряди, Мана заглушила машину, взяла косметичку и быстро, не позволяя возбуждению прибить себя к тёплому креслу, выскользнула на улицу. Величественный особняк раскинулся перед девушкой. Он нисколько не изменился с последнего посещения Маны, словно время обходило стороной это место, скрытое незримой, магической пеленой. Возле центрального входа суетились люди, курили сотрудники съёмочной группы, среди которых Мана сразу нашла знакомые лица. Она вежливо поздоровалась с каждым, кто встретился на пути, и заметила стоящего поодаль ото всех Корсакова с зажатой в зубах сигаретой. Он подпирал спиной резной выступ, бездумно рассматривая носы начищенных ботинок. Руки были заняты двумя пластиковыми стаканчиками с кофе. — Вместо того, чтобы бухтеть, — с лёту затараторила Мана, забирая один из стаканов. — Скажи, что ты обо всём договорился, и я успею привести себя в божий вид. Лаврентий растерянно моргнул, а когда осознал, кто стоит перед ним, выпрямился, сразу став выше на полторы головы. Он широко улыбнулся, демонстрируя легкую паутинку морщин в уголках глаз, и перехватил сигарету в пальцы. Корсаков остался привлекательным. Мана не в первый раз отметила, что сочетание светлого волоса и голубого взгляда, приправленное отменным чувством стиля, делали его хорошим кандидатом для модельного бизнеса. — Ну привет, Ведьма, — протянул мужчина. — Дай обниму. Мана нырнула в объятия пиар-менеджера. Радость встречи после длительной разлуки приятной негой разлилась внутри. Девушка крепко сжала ткань пальто, утонув носом в складках ворота, и засмеялась. — Какой же ты громадный, — она почти укоризненно покачала головой. — Это ты маленькая. Лаврентий ласково потрепал волосы девушки, отпуская её. — Тебя все заждались. Дуй в Восточное крыло, там стилисты обосновались. — А координаторы? — Я пришлю к тебе, как покурю. Мана с готовностью кивнула и скрылась за дверями особняка. Громадный холл, оформленный колоннами и пилястрами из розового мрамора, выполненный в греческом стиле, моментально набросил на голову вуаль ностальгии, позволяя заново пережить эмоции минувших дней. Ману окутал цепкий кураж, напомнивший, как она поднималась по мраморным ступеням широкой лестницы еженедельно в ожидании белого конверта. Как спускалась по ним же в роскошном шёлковом платье, держа долгожданную Руку победы. Как спорила и ругалась с соперниками в широких коридорах, напичканных нишами и светильниками в форме факелов. Всё здесь, от стен до выступов художественной резьбы, было до боли знакомым. Здесь она переживала триумфы и падения, здесь становилась ведьмой, набиралась опыта, разносила в щепки оппонентов и завоевывала сердца телезрителей. Здесь они с Филиппом доказали всему миру, что любовь вечна и смерть для неё не страшна. И здесь Мана осознала, что цена этого доказательства не менее губительна, чем скорбь. В Восточном крыле её встретили как старенькие стилисты, работавшие на благо проекта не первый год, так и молодые стажёры. У входа в галерею картин стояли столы, напичканные доверху средствами уходовой и декоративной косметики на любой вкус. Ману лихо взяли в оборот, усадив на стул с высокой спинкой, и приставили к ней парикмахера, вооруженного плойкой. Не растрачивая время на лишние разговоры, Мана обозначила желаемым результатом лёгкие волны на американский манер, и приступила к макияжу. Линии скул выделила бронзовой пылью хайлайтера, прокрасила межресничный контур, веки оформила в пастельных тонах с лёгким бордовым градиентом. Густо наложила тушь. Придирчиво осмотрев себя, Мана удовлетворённо отметила, как раскрылся взгляд, скорректированный правильными линиями, и врождённая особенность, одно нависшее веко, стала незаметнее. В процессе работы девушку нашла координатор из стафф команды. Она сообщила, что все экстрасенсы ожидают начала съёмок в рабочих помещениях, а именно в кухне, и попросила Ману составить список продуктов и химических элементов, вызывающих у неё аллергию. Как только парикмахер закончила укладку, ведьма поблагодарила её за труд и схватилась за лист с ручкой, оставленный координатором. Она сосредоточенно нахмурилась, записывая аллергены, и потянулась к остывшему кофе. Сделала глоток. Сразу же поморщилась, непонимающе уставившись на стакан. Помимо ужасного пластикового привкуса, кофе оказался сладким, с явным добавлением молока и какого-то сиропа. — Мана? — Вздрогнув от неожиданности, ведьма юлой взмыла на стуле и обернулась. Он стоял в нескольких шагах от гримёрного столика. Плотный костюм в полоску облегал раздавшиеся плечи и крепкую грудь, лучи светодиода ложились на замученное лицо, подчёркивая поволоку щетины на подбородке, налитые коричневые мешки нижних век, посеревшую кожу. В руках он держал такой же стакан, как у Маны, и пристально следил буравящим взглядом серо-голубых глаз за сменяющимися женскими эмоциями. За тем, как удивление переросло в непонимание, а непонимание сменилось неверием. — Олег? — ведьма вопросительно выгнула бровь, совершенно не узнавая в молодом человеке младшего из братьев Шепс, что ещё в декабре сочился энергетикой точёной скульптуры, а теперь выглядел зрелым мужчиной, воинствующим колдуном. Олег медленно кивнул, рассеивая замешательство девушки, и демонстративно поднял ладонь с кофейным стаканом. — Классический американо без сахара, — констатировал он. — Неплохо, но я предпочитаю что-нибудь послаще. — Послаще? — Да. Что-то на подобии капучино, который ты стащила у Лаврентия, пока я бегал за сигами. Я могу забрать свой кофе? Мана ощутила, как вспыхнули щёки. Захотелось немедленно намазаться плотным слоем тональника или выскочить на улицу, чтобы списать алый румянец на мороз. Надо же так облажаться. — Прости. — Девушка подскочила на ноги и поспешила обменяться напитками. На платформе ей не пришлось задирать голову, но Мана отметила, что на босу ногу её макушка будет заканчиваться у линии ключиц Олега. — Я сделала всего глоток, извини. Олег нахмурился. Он изучающе уставился на зеркало, словно увидел в нём неприкаянного призрака, а затем выкинул капучино в ближайшую урну. Мана поражённо раскрыла рот. — Фонишь, — пояснил Олег. — Чернуху не закончила. — Быть не может. — Может. От строгого тона ведьму передёрнуло. В нём прозвучал упрёк и неодобрение, которыми коллеги сыпали на Ману без стеснения. Мимолётный флёр неловкости рассеялся, столкнувшись с глыбой реальности, в которой проявлять уязвимость было непозволительной роскошью. Ведьма ощетинилась, круто развернувшись на пятках и хлестанув по щекам Олега кудрями. — Извини за конфуз. Больше не повторится, — буркнула девушка, возвращаясь к списку. Кофе пить расхотелось. Она рвано внесла в перечень несколько дополнительных пунктов, стараясь совладать с непослушными, подминающимися пальцами и жаром в позвоночнике, нарастающем от присутствия Олега. — Что-то ещё? — Он голодный, — безэмоционально заявил парень. — И? — Это опасно. — Только не надо морали читать, пожалуйста, — Мана раздражённо схватила бумагу, громко припечатав ручку к столешнице. — Без посторонних разберусь со своими заботами. — Будешь такой сучкой, всех людей распугаешь. — Ты меня оскорбил или показалось? — Показалось, — Олег безразлично пожал плечами и, убрав ладони в карманы брюк, двинулся по коридору с видом невозмутимого праведника. Нехотя, девушка пошла следом. Они направились к рабочим помещениям в молчание. Олег не ускорял, но и не снижал темпа, шёл почти вровень с Маной, периодически стаскивая её с середины коридора, чтобы освободить пространство для снующих сотрудников, что таскали аппаратуру, выставляли свет, скрывали хрупкие элементы дворцового убранства под плёнкой. Каждый раз, когда Шепс касался полов пиджака, Мане хотелось зашипеть на него дикой кошкой и выгнуться в спине, мазнув коготками по выразительным скулам. У лестницы она наконец не выдержала и остановилась. — Помочь? — Олег вполоборота протянул девушке ладонь. — С чего бы? — выплюнула Мана. — Да успокойся уже. Я сказал, что ты фонишь, а не то, что ты прокажённая. — Но пить с одного стакана отказался. — Логично, блять. Откуда я знаю к каким практикам ты прибегаешь, чтобы удерживать рядом живую душу. — Он не живой, а проклятый. — Это Богу решать, — отрезал Олег. — Не тебе. Они вцепились друг в друга обозлёнными взглядами, разметав вокруг электрические заряды. Мана сжала кулаки и приосанилась, как делала всякий раз, ощущая враждебность в свою сторону. Олег недовольно свёл брови у переносицы, но протянутой руки не убрал. — Я не хочу потом мучатся от давления негативной энергии, — вздохнул парень. — И чиститься не хочу. Это не личное оскорбление, это осторожность. — Через тактильность посадить на тебя заразу так же просто, как через биологический материал. — Если представить, что чернуха — это инфекция, то при попадании внутрь она инфицирует сто процентов. Слюна охерительный переносчик. Через кожные покровы пробраться сложнее. К тому же, — Олег дёрнул безымянным пальцем, на котором блестел массивный перстень, — я предохраняюсь. Мана задохнулась от возмущения, осознавая, как безапелляционно проигрывает бой. За Шепсом стояла чистая победа в белоснежном платье и показывала ведьме язык. — Окей, — девушка обречённо вздохнула и оперлась о предложенную руку помощи. — Давно заметил? — Ещё в Восточном. Ты из-за хромоты медлишь. Подстроившись друг под друга, они пересекли несколько коридоров и фойе. Разглядывая роскошный интерьер особняка, Мана задумчиво прикусила губу, утонув в воображаемом мире девятнадцатого века. Она представила себя молоденькой купчихой, облаченной в неудобное, жесткое платье с рюшами и тугим корсетом, вышагивающей бок о бок с мужем. Они бы так же медленно и чинно шли по особняку, будучи приглашёнными на праздный бал гостями. Обменивались любезностями и сплетнями со светским обществом, пили пузырящееся шампанское, сверкали дорогими украшениями. В девятнадцатом веке у неё вполне могла сложиться удачная, счастливая жизнь, если бы Бог позволил родиться в зажиточной семье и благополучно выйти замуж. За образованного, статного, интересного наследника купеческого дела. И в её жизни могло не случиться ни магии, ни современных технологий, ни настоящей любви, избранной сердцем, а не папенькой. Мана подумала, очень хорошо, что сложилось так, как сложилось. — Олег, — прошептала девушка, собираясь мысли в кучу, — больше не смотри на Филиппа. — Я не смотрю. Он рядом с тобой постоянно, его невозможно не замечать. — Тогда игнорируй. — Скажи это всем экстрасенсам страны. У дверного проёма в кухню Олег и Мана остановились. Девушка отпустила предплечье парня, мельком поблагодарив за помощь, и юркнула в помещение первой, пряча глаза. Собравшиеся в комнате экстрасенсы, координаторы и сотрудники музея моментально обратили внимание на прибывших. — Ой Хосподи, ну снова што ли? — молящий вой Владислава Череватова вызывал у Маны улыбку. — Карелина, съебись с глаз. Она легко преодолела разделявшее их расстояние, словно не испытывала боли в лодыжке, и рухнула в хлипкие, но тёплые объятия чернокнижника. Влад уложил подбородок на рыжую макушку и обратился к стафф команде: — Вот почему она? Вам позвать больше некого? — А что, Череватый? Боишься? — с кожаного дивана у стены раздался надменный голос Виктории Райдос. — Я? Да Хоспади помилуй, было бы кого. — Не выпендривайся, — Мана ткнула острым локтем в мужские рёбра. — Обглодаю и не подавлюсь. — Хлодать заебёшься, золотце. Ведьма прыснула, выбираясь из объятий, и поприветствовала собравшихся. В ответ она получила несколько сухих кивков и натянутых улыбок от тех, кто осуждать вслух явно не планировал. Единственным, кто проявил к Мане большую благосклонность стал Дмитрий Матвеев, отрешённо устроившийся в дальнем углу, словно отбившийся от ковена. Он с не читаемым выражением изучил внешний вид девушки и кивнул своим мыслям, одними губами произнеся: «Круто». Мана ухмыльнулась. — Ну что, коллеги? Вот мы и собрались, — ввернула Виктория Райдос, обращая на себя всеобщее внимание. — Какие ощущения? — Чувствую свою победу, — отозвалась Марьяна Романова. — Это будет жаркий проект, — оскалился Александр Шепс, демонстрируя выбеленные клыки. — Публика будет в восторге, я уверен. — Я в предвкушении, — заверила Виктория, поежившись на месте. — Давно хотела со многими из вас сойтись в битве. — Да? И с кем же? Озорной тон старшего Шепса воспламенил боевой дух в глазах жрицы культа предков, и она хитро ухмыльнулась. — С тобой, Саш. С Олегом, Марьяной, — её гипнотический прищур пробежал по экстрасенсам. — С Маной было бы интересно повоевать. Хочу доказать девочке, что бессовестные методы не всегда рабочие методы. — Ну началось, — протянул Череватый. — Зря ты пришла. Они из тебя всю кровь высосут. Мана тяжело вздохнула, сложив руки на груди. Она прекрасно знала, что проект дастся большой кровью, что круги Ада раскроют перед ней свои недра и позволят окунуться с головой. Девушка предвидела конфликтность и неприязнь, ждала хищного прыжка в свою сторону, потому осталась безразлична к заявлению Виктории. Лишь подмигнула Череватому, стоящему рядом. — Летучих мышей бояться — в лесу не ворожить. Влад удовлетворённо хихикнул, но его радость утонула в крике режиссёра, влетевшего в кухню с кипой бумаг. Он торжественно объявил начало съёмок и построил экстрасенсов в шеренгу, как на детском утреннике. Начал цепь с непоколебимо спокойного Константина Гецати, Ману расположил между братьев Шепс, завершил линию Дмитрием Матвеевым. Ведьма проводила молодого чернокнижника неловкой, расстроенной гримасой. — Уже познакомились? — поинтересовался Олег, заметивший сокрушение Маны. — Относительно, — призналась девушка. — Он рассказал, как вы вчера угарали над моей сторис. — Бля, точно! Ты поэтому фонишь? Порчей занималась? Мана закатила глаза. — Господи, помилуй. Это всё Лавр. Он оставил мне контракт и фотографии участников, чтобы ознакомилась. Я в последний вагон проекта прыгнула, камон. — Кажется, ему нравится ставить тебя в неловкое положение. — Я заметила. Спасибо, что не раком. — На работе сугубо рабочие отношения? — Олег прозвучал игриво, и если бы Мана не смотрела с ним документальное интервью в конце двадцать первого сезона, то решила, что медиум опустился до флирта. — Он не в моём вкусе, — вредно протянула девушка. — Всё, отвернись. Она развернула Шепса спиной к себе, расслышав хохотки старшего брата, и грозно обернулась. — Невыносимые. Режиссёр дал отмашку. Строй экстрасенсов двинулся к дверям Готического зала. Застучали каблуки, уверенные шаги отработанных для кадра походок. Они поднялись по лестнице, напряжённые и сосредоточенные, готовые блистать в свете софитов на экранах телевизоров. Мана крепко стиснула челюсти, чтобы не отставать от общего ритма, и перенесла вес на носок, щадя ноющую при подъёме пятку. Уже на последних ступенях она поняла, что Олег отставал от движущейся впереди Лины Джебисашвили. — Спасибо, — прошептала она еле слышно, искренне надеясь, что Шепс услышал. — Всё будет хорошо. Не парься. Как Олег почувствовал нарастающую внутри бурю паники, Мана не знала, но, невольно вцепившись взглядом в его спину, увидела исчезающий между панельных домов, ускользающий в ночи силуэт. Она зажмурилась, впиваясь в ладони короткими ногтями, и уткнулась лбом между лопаток Олега, ожидая грохота распахнувшихся дверей. Терпкий аромат древесного парфюма окутал тело, возвращая к реальности. Здесь был Олег. Шёл твёрдой походкой, укрывал её фигуру собой, стоял как непробиваемая стена. Рассудительный и бесстрашный. Силуэт остался в ночи. Тонкий, хрупкий, неуловимый, но колющий под сердцем сомнениями. — Готовность на счёт три! Раз, два, три. «Мотор»! Готический зал распахнулся под хлопок нумератора.