Lullaby

Экзамены прошли, любовь прошла и потянулись спокойные, но унылые летние деньки. Я проводила время за чтением, нечастыми встречами с подругами и занятиями спортом. После нашего откровенного разговора Кеплер стал чаще появляться на вилле, можно сказать переехал сюда. Почти каждый день мы завтракали и ужинали вместе и он даже не запрещал мне подбирать под себя ноги, когда я сидела за столом. Со временем я привыкла к нему и стала принимать, как неотъемлемую часть жизни, не особо задумываясь о том, как и зачем он здесь оказался. Атмосферу в то время не назвать иначе, как мёртвым безмолвием. Солжет тот, кто скажет, что за каждым вторым приезжала неприметная чёрная машина. Если и наблюдалось в народе какое-то недовольство государством, то выражалось оно максимум в кухонных сплетнях и косых взглядах в сторону ровных колонн штурмовиков¹. В основном же царил нескончаемый праздник жизни: партийные вожди с помпой открывали автобаны, сооружались в доках плавучие дворцы - символы новой эпохи, улыбались с киноафиш миловидные лица Сибиллы Шмитц и Каролы Хён², зазывая прохожих на очередную бестолковую комедию. Казалось, что жизнь бьёт ключом, но меня не покидал неприятный звон тишины в ушах: "Самое печальное и мёртвое - сходно с самым весёлым и живым". Как-то проходя мимо кабинета отца, ставшего уже в полной мере кабинетом оберфюрера, услышала странный шум. Подойдя к приоткрытой двери узрела - царил мрак, крутился фильм. Я простояла в дверях минуту, две, но так и не смогла вспомнить, что это за лента. В итоге я бесшумно приземлилась на кресло в углу кабинета, закинула ноги на перила и продолжила смотреть. Впереди, ближе к изображению сидели несколько неизвестных мне мужчин, не стесняясь переговариваться и дымить трубками. Как я поняла, они смотрели ещё не вышедшую в прокат ленту. Сюжет таков: среди бескрайних приволжских прерий затерялась деревня. Фризская женщина погибает от рук соплеменников за связь с иноземцем, а кончается все дружным и задорным восстанием жителей деревни против власти³. Основной посыл понятен даже младенцу - братья по крови вынуждены страдать под гнетом большевистского ига, они нуждаются в "нашей" помощи. Интересно, будет ли хоть один фильм, честно рассказывающий о немецких промышленниках, нуждающихся в бакинской нефти и украинском черноземе? Последние сцены померкли и помещение на миг погрузилось в непроглядную темноту, прежде чем шютце ринулся резво раздвигать тяжёлые портьеры, поднимая в воздух облако пыли. Посетители Кеплера неспешно встали и покинули кабинет, увлеченно беседуя между собой, посмеиваясь и не обращая на меня совершенно никакого внимания. Сам тюремщик перекинулся парой слов с адъютантом, прежде чем заметил меня. Сложив руки за спиной, он продвигался сквозь вразнобой расставленные широкие кресла, а лицо его предвещало катастрофу, однако я лишь продолжала спокойно сидеть на месте. Я уже успела привыкнуть ко всем его гримасам. — Что ты здесь делаешь? — прошипел мужчина, нависая надо мной. — Хорошо, что это не "Триумф воли"⁴, а то актёры в нем немного переигрывают, не находите? — как ни в чем не бывало тяну я, покручивая в руках хлыстик для верховой езды. — Эрика, здесь я работаю и тебе не стоит появляться без спроса. Хорошо, что это был всего лишь фильм, — прошипел он, воровато озираясь. — Говорите так, будто осталось на свете хоть что-то, что может меня напугать... — Твой юношеский нигилизм порой сводит с ума, — не унимался он, тяжело вздыхая. — Herr Oberfuhrer! — раздосадованно тяну я. — Я же не дура. Я всего лишь решила посмотреть этот фильм, я бы не сделала ничего опасного для вашей репутации. Ваши гости и вовсе меня не заметили. — Ну ладно. Просто не приходи сюда без спроса, а лучше сразу буду запирать кабинет, если занят, — выдохнул, смягчившись, он, и покинул помещение, догоняя посетителей. Я не спешила вставать, гуляла взглядом по комнате и витала где-то в своих мыслях. Отвлек лязг - адъютант, что тенью ходил за Кеплером, расставлял по местам мебель. Закончив он замер, что я заметила переферическим зрением. — Вы наверное презираете меня, Эрика, — произнес он, заставив поднять глаза на его мрачную физиономию. Молодой человек моего возраста или чуть старше, простое неприметное бледное лицо, почти бесцветное на фоне чёрного мундира. — "Как он только пузо не стёр, ползая на нём перед начальством" - вероятно думаете вы. — он подошёл ближе. — Я бы и сам не отказался размышлять о благодетели и справедливости, восседая над всем белым светом в этом роскошном доме. — Что вы хотите? — наконец ответила я. — Вы просто малолетняя эгоистка, — адъютант явно не спешил отвечать на мой вопрос, — Не так давно играли в социалистку, а теперь спите с одним из самых видных наци, — пробормотал он словно невзначай. — Чушь! Я не сплю с ним и вам это известно, как никому другому! — Не спите сегодня - будете спать завтра, — с ядовитой усмешкой ответил парень, подходя вплотную и глядя на меня сверху вниз. — А чем вы тогда лучше? — молодой человек несколько опешил, он не ожидал такого ответа. — В отличие от вас я не играюсь, а выживаю. — Разве я играюсь? Стоит мне ослушаться - попаду туда же, откуда и вернулась. — Были бы вы верны своим идеям - не сбежали бы, как гнусная шавка. — Мне следовало геройски принять смерть? — Как минимум. — И как это помогло бы делу? — Делу - никак, но ваша совесть была бы чиста, а душа, быть может, и не канула бы в ад. Мне претит наблюдать за тем, как вертихвостки вроде вас, милая княгиня, помыкают людьми, как шахматными фигурами, а сами сухими выходят из воды, — прохрипел он, покидая помещение и оставляя за собой смрадное липкое недоумение. Зачем он сказал это? Что это значит? Глаза снова предательски намокли, а начавшая застягиваться рана вновь загудела, как растревоженный улей, но больше всего сводило с ума то, что мотив адъютанта оставался неясен. Я брела по городу, как приведение, не в силах отвлечься от инцидента. К слову, не так давно шютце стал радовать меня непостоянством - далеко не всегда увязывался за мной, как и сейчас - я шла одна. Проносятся заливающиеся высоким смехом стайки школьников, дребезжит трамвай, где-то в недрах кафе граммофон надрывается голосом Лале Андерсен⁵, красные флаги и плакаты с до смешного сурово-героическими лицами уже перестали цеплять взгляд, в городе они были всюду - от лощеных проспектов с модными бутиками до мрачных закоулков, полнившихся притонами. Я оживилась, заметив среди бесконечного людского потока странного мальчишку. Светлые волосы выбивались из-под кепи, при ходьбе огромные штанины облегали худые угловатые ноги, то и дело мелькало лицо, чем-то знакомое лицо. Я ускоряю шаг, не сводя глаз, встречаюсь взглядом: мы точно знакомы! Я непроизвольно улыбаюсь и перехожу едва ли не на бег, но знакомая почему-то выглядит встревожено и пытается скрыться, и лишь когда я её окликнула, та остановилась. — Эби! — я призывно замахала рукой с улыбкой на лице. — Не здесь, — буркнула она, беря меня под локоть и оттаскивая с проспекта. Как только мы оказались за сырым углом очередной пивной, девушка крепко обняла меня. — Всех забрали. Маркуса застрелили на глазах у жены и пятилетнего сына. Все, кто чудом выжили - либо сбежали, либо молчаливее рыбы, — бесцветно проговорила она над самым ухом. Я слегка отстранила её и взглянула: худое, ранее весьма приятное, почти детское лицо осунулось, под глазами пролегали тёмные круги, а в уголках их собирались морщинки, над ключицей красовался длинный рубец. — Я все это время места себе не находила. Я знаю, куда их забирают, Эби, я была там. Оттуда никто не возвращается, — мрачно констатирую я. — Своим везением я не горжусь, нет. Я знаю, это постыдно, — спешу оправдаться. — Ты дура! — глаза собеседницы блеснули влагой и она обхватила моё лицо руками. — Хорошо, что жив хоть кто-то. С нами, с живыми, продолжит жить наша память, наша история, наши идеи. Однажды всё кончится и должен быть кто-то, кто расскажет эту историю. — Я не нахожу себе места. Кругом праздник, но я мертвее мёртвого. Целый год за мной ходил попятам шютце, не давая ни на минуту остаться наедине со своими мыслями. — Понимаю, о чем ты, — сочувственно проговорила она. — Однако оглянись вокруг, — Эби кивнула головой на висящий прямо напротив нас плакат, угол которого успел вымокнуть и растрепаться. "Schluss jetzt! Nählt HITLER"⁶ - гласила влажная затертая бумага. — Но мы не бессильны, — ободряюще продолжила она. — Дураку понятно, это долго не продлится. Что скрывается за этим пестрым праздником? Выдержат ли люди бесконечную жизнь в одном большом военном лагере? Сейчас мы должны собирать информацию. Рика, кто он? — озадачила меня вопросом собеседница. — Какая-то шишка из СС. Он там давно, с двадцать девятого как минимум. Пока не знаю, чем конкретно занимается, я мало с ним общалась, — смутилась я. — И зря! Уди из него все, что только можно. Если достаточно высоко сидит, надо искать о нем в газетах и журналах в том числе. — Мы можем сохранить связь? — Ну конечно! В Штутгарте есть одно место - книжный магазин. Находишь "Фауста" в чёрном переплёте на самой верхней полке в левом дальнем углу и оставляешь там с подписью "Здравствуй, дорогая кузина Ева!". Я сейчас напишу тебе адрес. Возвращалась домой я со смешанными чувствами. Так прекрасно увидеть живое лицо среди бескрайних пустых толп кадавров, но что дальше? Неизвестность сводила с ума. Думать о политике совершенно не хотелось, но Эби стала тонкой ниточкой, напоминавшей мне о прошлом, о понятном старом-добром прошлом, и отказать ей было кощунством. Останавливаюсь у газетного киоска и уже готовлюсь купить свежий выпуск "Der Stürmer"⁷, дабы по совету знакомой искать информацию о своём тюремщике, но тут мой взгляд натыкается на неизвестное ранее название "Das Schwartze Korps"⁸. Не нахожу ценника и задаю вопрос продавцу, на что не без удивления слышу: "Они распространяются бесплатно, mädchen". "Предстоящий съезд партии в Нюрнберге будет сенсационным для нации - заинтриговал общественность пресс-секретарь Рейхсфюрера СС - оберфюрер Кеплер" - гласил один из заголовков на первом развороте. Начало положено. Даже не думала, что это окажется так просто.