Lullaby

Я едва волочила ноги, погрузившись в текст газеты, поэтому когда за мной захлопнулась дверь дома, время уже перевалило за десять. Тем не менее, ничего нового о личности тюремщика узнать не удалось. Стоило оторвать взгляд от текста - наткнулась на уставшие сонные глаза Кеплера, сидящего в кресле в дальнем углу гостиной. Он явно ждал меня. — Вы похожи на несвежий труп. Идите спать, Herr Oberführer. — Невежий труп... — болезненно усмехнулся мужчина, скользнув взглядом по зажатой в моей руке газете, которую я попыталась скрыть за спиной, как нашкодивший мальчишка прячет от взора матери разбитую вазу. — Не перестаёшь меня удивлять, ты очень изобретательна в поиске едких прозвищ, — я ответила лишь молчанием. Не думала, что это обидит его, — Знаешь, ненавижу ждать кого-то вот так вот, как идиот, — лицо Кеплера оживилось. Он выглядел так, словно готов начать долгую историю, и я осела на ступени. — Это было очень давно. Когда война кончилась, нас одолевали противоречивые чувства: с одной стороны обида и пожирающее изнутри непонимание, а с другой - радость и предвкушение возвращения домой родных. Было начало декабря, и в нашем доме царили покой и уют: ждали отца, который вот-вот должен вернуться. Я до сих пор помню запах рождественская ёлки, смешанный с корицей и духами матери, сестра разучивала пьесы на фортепиано, но отца не было. Был только почтальон. Он умер не геройски, да и вообще глупо и некрасиво - от дизентерии, съев что-то не то в местном кабаке, а быть может, его вполне намерено кто-то отравил. Мать приняла всё достаточно сухо - брак по расчёту, их семьи давно дружили. Отец - грубый и жёсткий, насквозь военный человек от кончиков густых усов до шпор на начищеных сапогах. Мать же тихо уводила нас в дальнюю комнату и с вымученной улыбкой пела колыбельную, когда под окнами начинали слышаться отдалённые пьяные вопли - его и его друзей. Как и всякий по его мнению "уважающий себя офицер из старого прусского рода", он был большим любителем азартных игр, экстравагантных развлечений и молоденьких актрис, поэтому деньги в нашем доме никогда не задерживались. Как-то раз, вернувшись вечером с учёбы, я увидел дрожащий свет в чёрной кухне - освещали жиром для экономии. За приоткрытой дверью сидела ко мне спиной мать, недвижимо взирая на показавшееся из-под масляной тряпицы дуло револьвера. Я забыл, как дышать, пока меня не выдал предательский скрип половиц. "Иди спать, Вильгельм" - промолвила она не оборачиваясь, и я повиновался её голосу, как зачарованый. Замер у закрытой двери сестрёнки - та сдавлено рыдала в подушку. Я с утомлением и горечью остановил взгляд на своем отражении в огромном старинном зеркале. Всего пару месяцев назад я сиял от гордости, как начищенный цент, впервые надев форму курсанта морской академии. Теперь же все знали, что флот сокращают, и я понимал, что с моим нравом и положением мне вряд ли повезёт. Не повезло. Всех нас одолевало предчувствие грядущей бури. Война была ядом, который убивал меддленно, но верно: дорогостоящее электричество сменялось свечами, свечи - керосином, пока тот в конечном счёте не уступил место зловонно коптящему жиру. Мы не замечали этого, живя надеждами на скорый конец. Вернётся отец, появятся деньги, жизнь станет спокойнее и стабильнее. Сестра мечтала стать певицей - я до сих пор убеждён, не существует голоса лучше, чем голос моей маленькой Ингрид. Требовались деньги на уроки музыки для неё. Я же стыдливо прятал застиранные сорочки и дырявые перчатки, ведь в академии сплошь представители золотой молодёжи, более увлеченные вычурными дорогими забавами, чем учёбой. До сих пор думаю, что мне чудом удалось влиться в коллектив и избежать травли. Теперь последние надежды рухнули и дул в спину, мерзко забираясь под воротник, ветер грядущих непростых времён. Я заметил на столе газету, в которой рукой матери были аккуратно выведены несколько объявлений о работе гувернанткой и горничной, я же уже договорился о месте на одной старой рыбацкой лодке. Шли месяцы, и наши и без того скромные заработки и сбережения таяли на глазах. Сестре было хуже нас всех - осколки разбитой вдребезги мечты глубоко ранили её юное сердце. Она, без того болезненная, захворала совсем. Я тоже высох и осунулся от тяжёлой работы - руки покрыли кровоточащие мозоли, лицо и спина облезли под напором солёного ветра. Знаешь, Эрика, насколько страшен морской ветер? Особенно когда он холоден, сыр, а лицо уже опухшее и изрезанное его порывами? В свои двадцать я выглядел, как старик. Однажды придя с работы застал в кухне хорошо одетого господина - ухоженная бородка, модный костюм с шёлковым галстуком, стойкий парфюм, что ещё несколько дней после его ухода резал нос, однако всё это совсем не красило его немолодое обрюзгшее тело. Он покрывал влажными поцелуями ладони матери, без конца лепетал о чём-то, между делом раздевая её взглядом крохотных глубоко посаженых чёрных глаз. Я узнал визитера - это был Исаак Левинштайн, владелец нескольких лавок в нашем городе. Несмотря на непростую жизнь, моя мать сохраняла грацию и нежную женскую красоту, мимо которой и не смог пройти этот пожилой тучный еврей. С того момента она стала всё реже появляться дома вечерами, вместо неё всё чаще появлялись сахар и мясо. Я сидел и до зари ждал её, порой проваливаясь в беспокойную дрёму: в тёмной гостиной, в одиночестве. Сходил с ума от бессилия каждый раз, когда просыпался на рассвете от её душераздирающих рыданий за стеной. Мать смогла таки оплатить сестре лечение и уроки вокала - в итоге Ингрид стала настоящей звездой оперы, сейчас она в счастливом браке. Я смог оставить опасную неблагодарную работу и выучиться на адвоката. Матери это стоило её собственной жизни - она всё чаще забывалась, ныряя в бутылку. Свои дни она окончила в лечебнице для душевнобольных девятью годами позже - совсем поблёкшая и потухшая, — повисла особенно длительная пауза, и я поняла, что рассказ окончен. — Жалеть я вас не буду, ведь вы точно не для того рассказывали все это. — Верно, — поспешил ответить он, все так же задумчиво глядя в погруженный в сумерки и стрекот кузнечиков сад. — Но не думаю, что так можно оправдать ваши действия. — Верно, ведь они не нуждаются в оправдании. Знаю, что ты скажешь: "Ручные болванчики на службе у хищного капитала". Да, промышленники платят нам, так как боятся коммунистов, с этим нет смысла спорить, вопрос в другом - как мы пользуемся этими деньгами. Оглянись вокруг - запускаются простаивавшие годами заводы, открываются школы и больницы, миллионы людей получают достойную работу. Вряд ли ты вспомнишь в силу возраста, но я тебе скажу - несколько лет назад было совершенно иначе. Многие толковые специалисты сидели без дела, сельское хозяйство прозябало в упадке, русская мафия устраивала разборки прямо на улицах городов. У любого решения, даже самого мудрого, всегда найдутся противники, иначе и быть не может. Да, пострадают тысячи, но миллионы увидят достойную жизнь. — Какова ваша формула? — О чем ты? — Формула, по которой вы высчитываете стоимость человеческой жизни. Вы промываете головы, превращаете людей в безропотную массу, стираете индивидуальность. Это ваша справедливость? — Не справедливость, но целесообразность! Тут, как на поле брани. А у многих ли есть индивидуальность, Эрика? Подойди к прохожему в Штутгарте, Мюнхене, Кёльне, Киле, спроси: "Как ваши дела?", и ответ всегда будет один - денег мало, жена проела весь мозг, молодёжь нынче развратна и ветрена. В чем тогда индивидуальность? Так ли уникальны желания этих людей? — В том, что каждый из них сам принимает решение быть таким исходя из своего опыта и не вам судить, вы никогда не узнаете, каковы чужие желания. — Много лет назад, прежде чем начать работать в партии, я вёл адвокатскую практику. Через меня проходили десятки, если не сотни одинаковых серых мещанских историй. После, уже будучи членом НСДАП, я колесил по стране и проводил опросы, организовывал мероприятия - вывод тот же. Знаешь, это вполне тянет на репрезентативную выборку. — Русская императрица немецкого происхождения однажды сказала: "Лучше помиловать сто виноватых, чем казнить одного невиновного". Ваше детище прекрасно младенцем, но вырастет в неуправляемое чудовище, а потом поглотит и вас. — Со мной не стоит играть в софистику, в ней я гроссмейстер, — усмехнулся мужчина. — Так значит, ваше имя Вильгельм? — сказала я, прерывая спор, ставший бессмысленным. Мужчина лишь кивнул в ответ. Не поверите или осудите - но тогда мне было нечего ему ответить. В некотором роде я даже доверилась его словам. Тогда, летом тридцать пятого, не было ещё разбитых витрин и жёлтых звёзд, не было хмурых колонн остарбайтеров, фольксштурма и ночной светомаскировки. Тогда новое государство вызывало симпатии: на вечеринках и в высоких кабинетах, на улицах и на экранах - всюду пожимались руки и звучали слова дружелюбия и даже восхищения. Мало кто замечал исчезнувшую оппозицию - в глазах обывателя та ассоциировалась с голодом и неразберихой, и тот стремился лишь скорее всё забыть и в едином порыве со всей нацией отдаться во власть светлого будущего. — Я пытался спасти тебя той ночью, — я, уже готовясь уйти в свою комнату, вдруг замерла и покачнулась. Мне не стоило переспрашивать, чтобы понять, о чем он говорил. Моя мимика шла вперёд разума, показав Вильгельму все неподдельные эмоции в моём прямом взгляде. — Я спешил туда, в ваш чёртов подвал, потому что догадывался, что ты в это впуталась. — Вы бы всё равно опоздали, — в горле стало сухо. Вильгельм потёр висок, словно старый шрам от столкновения двух автомобилей на тёмных улицах Бадена вновь тревожил его. _____________________ — Э-эй, крастока! — Гретхен щелкала пальцем перед моим носом. — Ты тут? — в ответ я лишь растерянно кивнула. В последнее время нередко пересекалась с Кеплером дома, между нами завязывался спор о политике, истории, науке, и мы расходились лишь заполночь, обменявшись тёплым беззлобным прощанием, отчего я порой совершенно не высыпалась. — Ты как в тумане. Всё в порядке? Или кто-то не даёт спать по ночам, а? — девушка заговорчески подтолкнула меня локтем. — Да так, завелась одна собака, которая без конца лает под окнами, — улыбнувшись одними лишь губами пробормотала я. — Так вот, что я говорю, этот гольштинец - ну просто ходячий бумажник. Вот кому действительно некуда тратить деньги, — продолжала самозабвенно щебетать Гретхен. — Вот представь, какой чудак, собирает все местные газеты. И зачем они только ему? Паровой котел крейсера растопить или обклеить ими по периметру всю триумфальную арку? — рассмеялась девушка. — Что, и вправду собирает все газеты? Если не положила на него глаз - уступишь? Люблю чудаков, — оживилась я, услышав кое-что, что может оказаться полезным.