Lullaby

Нигде и никогда ни до не после я не видела таких же шумных вечеринок, широких улыбок и лёгких нравов, как в Берлине сорок четвертого. Мы плясали на вальтазаровом пиру, пока тектонические плиты не разойдутся под ногами, обнажая геену. Беспорядочный стук сотен каблуков и инфернальный хохот лишь ускоряли этот процесс. Комедии становились всё глупее, каррикатуры - бездарнее, а обещания - громче. Никто не знал, что будет дальше, но все явственно ощущали это время, как замирание сердца на американских горках - когда пик уже пройден и тело чувствует, что совсем скоро вагонетка неминуемо устремится вниз с рёвом разрезаемого воздуха. Семенящие в школу румяные ребятишки, неспешно развешивающие белье скучающие пухлые домохозяйки, переговаривающиеся пожилые горбатые извозчики, парочки юных влюбленных - что общего было между всеми этими разными людьми? Для них ужасы реальности превращались в глупые жестокие шутки - так сознание боролось со стрессом, и вот эти заливающиеся смехом дети, эти домохозяйки, эти извозчики, эти влюблённые - все вполголоса с нервной усмешкой пересказывают слухи. Слухи разные - об ужасах красной армии, грабившей каждый дом до последнего горшка и насиловавшей всех вне зависимости от пола и возраста, о бомбардировках, что за минуты превращали цветущие города в пустыни с огненным смерчем и о странных поездах, что без конца ехали безлунными ночами куда-то на восток, оглашая округу воем сотен безутешных голосов, а возвращались пустыми, мирно стуча в рассветной тишине колёсами. — Наконец-то добрался до тебя, — вымолвил он, рывком сбрасывая с себя плащ на пороге квартиры. Тяжёлая кожанная ткань с глухим звуком упала на пол, как ненужная тряпка, как умерщвлённый глиняный голем. Я, поскользнувшись на до блеска начищенном паркете, врезалась в него и безнадёжно повисла, не торопясь отпускать. Кажется он совсем не был против. Его руки обхватили меня, помогая удержаться, а губы принялись осыпать лицо беспорядочными поцелуями. Принесенная им уличная промозглость защекотала кожу гусиными мурашками. С козырька фуражки стекали на мою голову капли холодной воды, и казалось, только они позволяли мне не забыться полностью, напоминая, что мы - не бесплотные души в бескрайнем космосе, а вполне осязаемые тела в промозглом Берлине. — Ты надолго? — лишь сипло вымолвила я. — Пару дней, — пробормотал он куда-то в мой лоб. — Потом еду в Цюрих по делам. Если хочешь, можешь присоединиться, — он вымученно улыбнулся, прикладывая ладонь к моей щеке. — Какие дела могут быть в разгар войны у чиновника из СС в Цюрихе? — с озорным прищуром полюбопытствовала я, повиснув на его шее. — Самое время пообщаться с американцами. Думаю нам есть, что обсудить, — он подхватил меня на руки, неторопливо направившись вглубь квартиры. — Твой прогноз? — набрасываю на себя шарф и сползшую набок фуражку, стянутые с него, и с театральной серьёзностью взираю. — Уверен, с этими янки будет несложно договориться. В конце концов, нет ничего хуже, чем оставить добрую часть Европы на откуп крепчающим большевикам, — мы очутились на просторном диване в гостиной. — Слышу в твоём голосе брезгливые нотки... — Душа - то особое и сокровенное, что позволяет человеку творить и созидать, — начал он как обычно - издалека, задумчиво запустив ладонь в мои распущенные волосы. — У народа тоже может быть душа, позволяющая являть миру его уникальную культуру и искусство. У Германии есть душа, у Франции, да даже, черт возьми, у России, но вот у Америки души нет, как и у её народа. — А мне кажется, у Америки несколько душ, несколько голосов, — тонкое сопрано, отраженное стенами, показалось мне самой до смешного наивным. — Звучит, как психическая болезнь или помешательство, тебе не кажется? — усмехнулся Вильгельм, поглаживая меня по щеке. — Если на то пошло, то Америка скорее любопытный ребенок, при этом совершенно лишённый морали - тот самый ребёнок, который оторвет мухе крылья и будет наблюдать, что с ней станет, — выдохнула я. — Но разве это плохо? Кажется, так делались все великие открытия. — Это средоточие пошлости. Америка и её обитатели поглащают неслыханное количество ресурсов, и все абсолютно бездарно и пустопорожне. Чарли Чаплин, Джорджия О'Киф, ну или например Климт... Это разве искусство? Скопище беспорядочных цветов и звуков, лишённых истинной красоты и логики. Нет, Америка неспособна творить по-настоящему, — буркнул он, напоминая раздосадованного нафталинового старикашку. — Вы о том Климте, что является уроженцем Вены? — торжествующе сощерилась я, растянув губы в чеширской улыбке. Вильгельм на миг задумался и почесал проклюнувшуюся щетину. — Вот только не надо пытаться пристыдить меня этим! — выдал он и после секундного молчания залился хохотом, потирая влажные веки. — Я между прочим имею докторскую степень и состою в академии наук! — не унимался он, прижимая меня крепче к груди. — Вы заставляете меня не на шутку волноваться о судьбе нашей науки, — сквозь смех съязвила я. — Надеюсь ты свободна сегодня вечером? — он аккуратно убрал за ухо длинную прядь, упавшую на моё лицо. — Ну, если вам удастся меня заинтересовать, быть может выкрою пару часиков, — шутливо бравирую, прижимаясь к нему. Сколько мы знакомы? Год? Десять лет? Наверное больше, но я всё так же не переставаю считать часы до его приезда каждый раз, когда он уходит. _______________________ В приглушенном свете безымянного ресторана лицо Вильгельма выглядело одновременно забавно и зловеще. Просияла удовлетворённая улыбка, когда ему удалось поймать мой смущенный взгляд. — И почему ты так на меня смотришь? — довольно выдохнул он. — Вы серьёзно ждёте ответа на такой вопрос? — буркнула я, потупив взор и запустив освобожденную от тесной туфли ступню под штанину мужчины. — Может станцуешь, как ты это умеешь? — проворковал он, когда в воздухе с нежным треском патефона задрожало какое-то знакомое танго. — Я? Умею? Одна? — вздернула брови я, на что он лишь невозмутимо кивнул. Я встала, принимая вызов. Шаг, другой, смущение, неловкость, страх... Мы в случайном полупустом ресторане, и люди вокруг видят нас, а точнее наши неверные силуэты в полумраке в первый и последний раз в жизни. Три, четыре - ноги начинают увереннее скользить, и я не без удивления обнаруживаю пластичность собственных рук. Несколько мимолетных мгновений - и вокруг не остаётся уже ничего кроме мерного роптания патефона и стука каблуков, приглушенного густым ворсом ковра. "ich möchte so gerne Ich weise nur noch nicht was. Meine hertz mechte dises Meine verstand mechte das..." Вечность кончилась внезапно и напротив, словно из тумана, возник изумленный Кеплер. — Впечатляет, — лаконично заметил он, рывком осушая бокал, а я лишь молча приземлилась на свое место, убирая назойливые пряди от раскрасневшегося лица. "Каким разным может быть танец" - пронеслась в голове мужчины пустая риторика, освежая в памяти что-то столь давнее, что казалось уже нереальным за пеленой времени: то там, то тут появлялись ослепляющие всполохи мертвенно бледных лучей, завывал джаз, где-то в почтенном окружении толпы посреди душной комнаты резво плясали и искрили короткие локоны, источавшие тот же неживой белый свет, что и назойливые лампы вокруг. Хмельная компания весело хлопала в такт оглушительному визгу мелодии, распаляя танцовщицу. Та двигалась смело и бесстыже, и вместе с тем в такт с толпой, то и дело ловя взгляды и играя с ними в короткие мимолетные истории, невольно зарождающиеся в сознании при виде ладного полуобнаженного женского тела. Вспыхивал и гас её взор, выныривающий из-под тени густо накрашенных ресниц, металась и блистала рядами бахромы и стекляруса юбка, подрагивали на бархатной груди увесистые бусы, а она хохотала и двигалась, двигалась, двигалась, заставляя толпу все плотнее сжимать кольцо и вероятно, толпа бы поглотила её и разорвала в порыве экстаза, если бы музыка вдруг не утихла неловко сорвавшейся патефонной иглой. "Хильда! Хильда!" - скардировал многоголосый неровный вой, а он стоял в стороне с развязанным галстуком и цедил бренди, наблюдая за её танцем более цепко и внимательно, чем все собравшиеся вместе взятые. "Хищное, умелое, виртуозное, но такое мертвое" - хмуро констатировал он, стукнув стаканом по красному дереву барной стойки и с досадой остановив взгляд на поблескивающем золотом кольце. ______________________ — Княгиня? — отозвался из-за приоткрытой двери купе робкий голос стюарда. — Есть небольшая неурядица. Знаю, вами выкуплены оба места, но из-за какой-то глупой ошибки был продан ещё один билет. Сейчас подошла дама, ей до Цюриха, как и вам, если это вас не затруднит... — Да, конечно... — прерываю утомительный лепет дёрганной отмашкой, не отрываясь от пейзажей за окном, что постепенно сменялись быстрее и быстрее. В отраженнии появляется тонкая юркая фигура в чёрном пальто и вуали, подобно тени проскользнувшая в купе и бесшумно приземлившаяся напротив. Прошло несколько минут, прежде чем я случайно одарила беглым взглядом попутчицу. — Да, — хрипнул севший голос, и бледное лицо за вуалью исказилось кривой улыбкой. Холодное декабрьское солнце, которое то появлялось, то пряталась, обдавало лучом и тенью длинный рубец над ключицей. Попутчица откинулась и осела, изображая торжествование, но глаза, нервно изучающие убранство вокруг, выдавали тревогу. — Но я ведь ни в чем не солгала тебе, — продолжила она, прикладывая обрамленную сетчатой перчаткой ладонь ко лбу, словно пытаясь нащупать его нездоровый жар. — Я и впрямь считаю, что наша история должна жить вместе с нами. Все громкие и принципиальные однажды встретят рассвет на висилице, свесив синий язык, не способный больше вымолвить ни слова, и говорить будем мы. — На кого работаешь? — мне не приходилось ни играть, ни лукавить. Отстраненность и безразличие оказались естественной реакцией. — СД, — скучающе бросила попутчица, щёлкнув портсигаром. — Хочешь спросить, почему меня не убрали? — интересный вопрос, но своего любопытства я не выдала. — Надо всего лишь в нужный момент доказать, что ты можешь быть полезен. После того, как наивные коммунисты и уличные крикуны кончились, я перекочевала в секретарши, — губы Эби растянулись в улыбке, словно она вспоминала что-то личное и тёплое. — Естественно, не без протекции... — Теперь же с завоеванным доверием в твою жизнь пришли новые обязанности, — перебила её я тоном искушенного слушателя. Попутчица легко кивнула, откинув крышечку серебрянной зажигалки с готической гравировкой "W.F.S.". Вагон погрузился в темноту туннеля, и в этой темноте существовал лишь робкий огонёк, дьявольски искривший в глазах напротив. Глаза источали и притягательную пикантность, и хитрость, и дерзновение, и едва уловимую напуганность неясно чем, однако это уже давно не тревожило моего безразличия.