Непарадный Петербург

      Лекс направился к двери комнаты, прихватив какую-то бутылку со своего стола. Мне ничего не оставалось, кроме как покорно последовать за ним. Он решительно шёл по коридору, не глядя вокруг, а я, сохраняя максимальное спокойствие, боковым зрением старался разглядеть эмоции его соседей. Соседей на нашем пути встретилось немного, но и те, на удивление, выглядели спокойно. Луиза Карловна просто кивнула нам и прошла мимо, не задавая лишних вопросов. Лекс тем временем уже подошёл к входной двери квартиры. Я мысленно готовился к тому, что меня отправят прочь, а то и того грубее, но Лекс просто вышел из квартиры и повернул на лестницу, поднимаясь на верхний этаж. — Ты так и будешь там стоять, Dummkopf? — крикнул мне Лекс с верхних ступеней, а до меня не сразу дошло, что он приглашал меня пойти с ним.       Надеюсь, он не собирается затащить меня на чердак и жестоко убить. Хотя, за то, что я вломился в его комнату и трогал его вещи без разрешения, это и нужно было делать.       Добравшись до верхнего этажа, который, судя по виду, был техническим, мы уперлись в большую железную серую дверь. Лекс протянул мне бутылку, а сам принялся рыться в карманах, гремя ключами. Его руки слегка подрагивали, а я мельком поднёс отданную мне бутылку к носу, чувствуя запах спиртного. После нескольких попыток Лекс нашёл подходящий ключ.       Никогда не думал, что небо может быть так близко, или же мне это просто почудилось. Мы оказались на крыше. Из-за заходящего солнца, облака на небе приобрели красивый тёмно-синий оттенок. Они висели так низко, что можно было дотронуться рукой, и я еле сдержался, чтобы не вытянуть руку над головой. Невольно залюбовавшись, я даже покружился на месте, не веря своим глазам. А ведь за все свои годы я так и не побывал на крыше…       Лекс оказался более привычным к таким видам и приключениям. Сжимая в руке бутылку спиртного, а в другой держа окурок сигареты, он проследовал к краю крыши и уселся на ржавый металлический лист, повернувшись ко мне спиной. Я сделал несколько шагов к нему, всё ещё не веря своим глазам, что такие виды и закаты действительно бывают, и что я вижу их в живую. Как бы тихо я ни старался ступать по крыше, с каждым шагом металлические пласты гремели. Лекса этот шум, похоже, совсем не смущал.       Поравнявшись с Лексом, я опустился рядом. Мне хотелось поделиться своими чувствами, выразить восхищение всем, что я видел, но, взглянув на усталое лицо моего собеседника (если его можно было так назвать), освещаемое закатными лучами солнца, я прикусил язык. Лекс сделал очередную затяжку, запивая её алкоголем из принесённой бутылки. Его взгляд блуждал где-то вдали, а мне только и оставалось гадать, что же в этот момент творилось в его голове. — Знаешь, я ни разу не забирался на крышу… — решил нарушить тишину я, откашливаясь. — Хотя живу тут всю жизнь.       Лекс хмыкнул в ответ и одарил меня коротким взглядом. Как же красиво сияли его глаза. — Ну еще бы. Это же не разрешено. — Лекс прищурился, и его ухмылка стала шире. — А разве такой, как ты, стал бы нарушать правила?       Он почти пропел эти слова. Я понимал, что он просто дразнил меня, и я не обижался. Я вообще не помнил, когда я обижался и обижался ли вообще. Но слова Лекса неприятно резанули слух. — Мне просто не доводилось… Потому что не было времени. — Этой глупой отговорке он едва ли поверил. — То есть это что-то вроде твоего секретного места? — Я поспешил перевести тему разговора. То, что Лекс мне отвечал — уже было хорошо. — Когда я только приехал сюда, я первым делом полез на крыши. — Лекс прикрыл глаза. — Я стоял на краю и смотрел вниз, на город под ногами. Всегда я думал, а сколько людей спрыгнули вниз. Я садился на самый край и смотрел, смотрел.       Он снова сделал затяжку. Его усталый взгляд теперь следил за проезжающими под его ногами машинами, за идущими по своим делам прохожими. Люди всегда куда-то спешили, на ходу звонили любимым и коллегам, о чём-то договаривались или делились, одним словом — бежали, бежали, бежали. Не отрывая взгляда от улицы, Лекс запустил пятерню в волосы и откинул их назад. — Ты тоже думал о том, чтобы спрыгнуть вниз? — Вопрос сорвался с моих губ сам по себе, но я не жалел о том, что задал его.       Лекс просто рассмеялся, поднося сигарету к губам. Я вдруг отметил, что она была новой. И всё-таки я никогда не видел, чтобы человек мог столько курить. — Неужели тебе страшно, Dummkopf? Разве ты недостаточно дерьма видел на своей поганой работе? — Его глаза недобро сверкнули.       Мне потребовалось всего лишь несколько секунд, чтобы понять, что он в чём-то был прав: дерьма я действительно видел немало. — Дерьма было много, признаю, но свою работу я все-таки люблю. — Я довольно хмыкнул и даже улыбнулся ему. — Поэтому ты пытаешься забываться в гей-клубах? — Вопрос прозвучал чуть ли не как выстрел.       Лекс громко рассмеялся, и даже искренне. Видимо, моё выражение лица позабавило его, ведь такого вопроса я точно не ожидал. Он смеялся надо мной. А был ли он прав?..       Я тихо попросил у него сигарету, и он без колебаний протянул мне новенькую пачку, которую начал при мне. Теперь мы курили уже вместе, гипнотизируя питерский закат. — Я просто расслабляюсь после работы, — решил как-то оправдаться я. — Как раз-таки вытягивать людей из лап не всегда справедливого правосудия, а иногда даже из лап смерти, довольно выматывает. — Что бы ты ни делал на своей блядской работе, едва ли ты что-то знаешь о смерти, — сразу ответил мне Лекс. Иногда мне казалось, что он успевал подготовить ответы, ещё не услышав вопроса целиком. — Белым воротничкам, вроде тебя, это не понять. Потому что вы слепые суки. — Он добавил несколько неразборчивых слов, видимо, на немецком. — И вы ничего не сделаете, если смерть должна прийти преждевременно. Это случается часто… — Как раз-таки чтобы таких ситуаций происходило меньше, наша работа и существует, — огрызнулся я. Сейчас бы мне не помешало тоже глотнуть из Лексовой бутылки. — Не боишься, что смерть и за тобой придёт преждевременно? И слепых сук рядом не окажется.       Лекс растянул губы в широкой улыбке, состоящей из усталости, злобы, обиды и отчаяния. — А я с ней каждое утро за руку здороваюсь.       Внутри меня что-то вздрогнуло и как будто надломилось. Лекс, не получив от меня ответа, отвернулся к закату. Солнце медленно опускалось за горизонт. Какое-то время мы сидели совсем молча. — Как же здесь все другое… — вдруг произнёс он, потирая глаза. — О чем ты? — Не понял я. — Этот город… Он такой странный. — Лекс немного пошевелил плечами и подтянул ноги к себе. — Когда я приехал из Германии, я был очень маленький. Я не знал ничего по-русски и общался только жестами. Даже в академии…       Мне ничего не оставалось, кроме как кивнуть. — Тебя как будто заставили сюда приехать, — осторожно заметил я. — Это не так. — Он покачал головой. — В балете очень важно правильно начать, а я начал с мечты и кривых ног, поэтому отец привез меня сюда, в цитадель балетного искусства. — Слово «цитадель» прозвучало с заметным акцентом. — Здесь сохраняются традиции классического балета, как он говорил, на которых я смогу построить базу, а без этого невозможно делать хорошо прыжки, вращения и все остальное.       Он зажал сигарету между губ и пару раз взмахнул руками в воздухе, по привычке показывая, что он имел в виду. — Было тяжело?       Если бы я был Лексом, я бы убил себя за этот вопрос. Но как иначе поддержать с ним беседу, я не знал. То, что он делился со мной, ощущалось как некий подарок, который я, возможно, и не заслужил. — Мне порой кажется, что я прошёл через ад, — усмехнулся Лекс, — чтобы оказаться где?       Последнее «где» он почти выкрикнул и наверняка бы истерически засмеялся, если бы не потянулся к бутылке за очередным глотком. — Я никогда не думал, насколько тяжёлый труд — быть артистом. — Тяжело было исправить свое тело. — В голосе Лекса появилась лёгкая хрипотца, и я не мог не отметить это, но испугался своим же мыслям. Мне нравилось, как он говорил. — Я там жил, постоянно что-то мне не нравилось, я танцевал на улице, боялся, что завтра могу не сесть на шпагат, что недостаточно вытяну носок, что не так высоко прыгну. — Лекс шумно выдохнул. — Я горел. Или как это называется? Я даже почти не спал.       Я пожалел, что не умел рисовать: Лекс красиво поднёс к губам сигарету и выпустил очередной клубок дыма. Солнце тем временем практически скатилось за горизонт. — Верю, что мечту тебе воплотить удалось. — Я уставился на ноги Лекса, на которых даже сквозь его тонкие джинсы можно было видеть очертания мышц. — Меня не любили те, с кем я учился. — Лекс затушил сигарету и небрежно кинул окурок вниз. Делать ему замечание было бессмысленно. Наверное, сейчас этот окурок приземлится кому-то на голову. — Они дразнили меня, просили, чтобы я говорил одни и те же слова на родном языке. И я повторял, а они в ответ делали эти жесты рукой и смеялись. Я не обращал внимания, я просто учился.       Он пожал плечами. В его голосе не было ни грусти, ни обиды. Спустя столько лет — а сколько прошло лет? — его раны наверняка затянулись. Но я был уверен, что он помнил всё до мельчайших деталей. Ещё бы! Разве можно забыть издевательства, когда ты настолько юн? — Может, они дразнили из зависти? — Предположил я. — Именно так. Пока они смеялись, я уже за руку здоровался с известными хореографами, мы вместе делали проекты. Благодаря им я попал в театр.       Лекс снова пожал плечами, будто говоря мне о том, что издевательства в юности и успех в карьере — неотъемлемые спутники жизни любого артиста. Но подумать только: как было тяжело такому мальчишке, который едва ли понимал что-то по-русски, если вообще понимал. Я долго прогонял в голове слова Лекса, не заметив, что он замолчал. Очнулся я от стойкого ощущения, что на меня сморят. Лекс смотрел на меня. Пристально, заинтересованно (или мне так только казалось?), испытующе, словно ожидая моего ответа. Я изогнул брови в недоумении, глядя на него в ответ. — Скажи, Dummkopf, ты когда-нибудь сажал бабочек в банку? — Серьезно спросил Лекс, всё ещё пристально глядя на меня. — Бывало… — признался я, не понимая, к чему он клонит. — Значит, ты ничем не лучше, — огрызнулся Лекс. От его былого состояния не осталось и следа, а я запоздало отметил, что я зря понадеялся, что он поменял ко мне отношение. — Чем кто? — У них ведь всего день, — продолжал Лекс. — Я думал, что буду смотреть на неё и восхищаться, какая она красивая. — После моих слов выражение лица Лекса стало действительно пугающим. — А она умирала, — злобно проговорил он. — Увы… — только и смог выпалить я. — Но ты делал это ещё и ещё, думая, что в следующий раз будет иначе, — допытывался Лекс. До меня начинало доходить, что он имел в виду. — Тоже верно… — Blödser — Согласен… — Если ты думаешь, что понял меня, то ты ошибаешься, — выплюнул Лекс. — Я не имел в виду… — поспешил оправдаться я, но он прервал меня. — Если ты хочешь, чтобы я похвалил тебя за то, что ты пытаешься сделать… Кстати, на кой хер ты это пытаешься? То тебе лучше сходить на хуй, Blödser. — Глаза Лекса сверкнули недобрым огнём, и я, разглядывая их, заметил, что они хронически красного оттенка. Возможно, из-за недосыпа, неправильного режима или употребления чего-либо. Лекс дрожащими пальцами потянулся за очередной сигаретой и зажал её зубами. — Потому что вы все одинаковые, блять.       Тогда, на крыше, я, кажется, понял, как это — когда твои надежды рушатся. Просто распадаются, как карточный домик, с лёгкого взмаха руки или слабого ветерка. Надеялся ли я, что всё будет так просто и Лекс позволит мне приблизиться? Конечно же нет. Надеялся ли я, что после его личного рассказа он немного оттает (ха-ха!) и будет относиться ко мне с бо́льшим доверием? Конечно же да. Но Лекс не изменился. А самое обидное, что для Лекса совсем не изменился я. — Я просто хотел помочь тебе, — обречённо признался я. — А я похож на того, кто просил о помощи, сука? Слишком вас много развелось. — Лекс сплюнул себе под ноги.       Он пытался зажечь сигарету, но все попытки оказались тщетными: его зажигалка опустела. Я же молча извлёк из своего кармана небольшую, наполовину полную зажигалку и протянул ему. Зажечь ему сигарету сам я не рискнул. Лекс криво усмехнулся и без какой-либо благодарности принял у меня зажигалку, наконец закуривая снова. — Наверняка я снова услышу поток немецких слов, которых я не понимаю, но я не хотел делать тебе хуже, — честно заговорил я, — ни с самого начала, ни сейчас не хочу. — Очень, блять, благородно с твоей стороны, Blödser. Только ты уже сделал то, о чем тебя не просили. — Может быть, мы из разных миров, но я не думаю, что мы враги друг другу.       В коллекцию усмешек Лекса добавилась ещё одна. Я мысленно окрестил её «ночная презрительная». — Не знаю, где находится этот твой ёбаный мир, — Лекс закашлялся, — но в моем мире тебя могут просто вышвырнуть лишь за то, что ты сказал одно слово. Не там. И не тому. Ну или ты просто слишком беден для того, чтобы в этом мире находиться. — Довольно знакомо… — Все-то ты знаешь, Dummkopf, — Лекс закатил глаза, — держу пари, тебе и не снилось, как иногда может быть жизнь. — Я не из богатой семьи и знаю, как достаются деньги, если ты об этом, — твёрдо возразил я.       Я редко хвастался или красовался — я почти этого не делал, — но все мои достижения, хоть и не великие, были только моей заслугой. В какой-то момент и мне приходилось не спать и работать с утра до ночи, чтобы оказаться там, где я сейчас был. А где я был? Сидел с поломанным немецким мальчиком на питерской крыше и обменивался непростым жизненным опытом? У моей жизни явно отличное чувство юмора.       На мои слова Лекс ничего не ответил. У него случилась настоящая истерика: он приложил ладонь к лицу и закрыл глаза. В уголке его губ медленно тлела половина сигареты. Тучи над нашими головами сгустились окончательно, и я почувствовал, как пара капель упала с неба, разбиваясь о металлические пласты крыши.       Капли становились крупнее, мочили мне волосы, а я так и смотрел на Лекса, который и не подумал подняться со своего места. Я огляделся, посмотрел на приоткрытую дверь, в которую мы вошли, взглянул на небо, а потом попросту отпустил ситуацию. Я не мог уйти без Лекса. А он сидел и сидел, спрятав лицо в ладонях. Тогда я попробовал коснуться его плеча. — Может, мы пойдем?       Шум дождя и оживленного проспекта почти проглотил мои слова. Одежда стала намокать, послышался гром, а Лекс продолжал упрямо сидеть и смотреть перед собой абсолютно невидящими глазами. Я попробовал подняться, и подошва моей обуви лихо заскользила по покрытому водяной пленкой железу. Пришлось встать на карачки и упереться ладонями. Рядом я услышал издевательский смех. Ну а что еще я мог услышать? — Вот так и иди, — прокомментировал Лекс мои жалкие старания двигаться.       Болтающаяся на петлях старая дверь казалась мне теперь нереально далеко, почти за сотню метров. Я даже немного запаниковал и уже подумал, что никогда не выберусь с этой крыши. Наверное, людям из соседнего дома было довольно интересно наблюдать за кузнечиком со сломанными ногами, на которого я был похож. Возможно, я развеселил их точно так же, как и Лекса. Как бы я хотел обернуться и увидеть его улыбку, не просто услышать, а почувствовать его смех. Готов спорить, что выглядело это очень красиво.       Мои ладони все так же крепко были прилеплены к изъеденному ржавчиной металлу, а вот ноги понемногу стали ехать вниз. Я готов был закричать и умолять о помощи. Какой смысл в дорогой обуви, если убиться в ней можно не хуже, чем в дешевой?       В этот самый момент перед моим лицом показались босые ноги Лекса. Его джинсы были закатаны, а покрасневшие пальцы чуть растопырены. Когда я поднял голову, то увидел, что Лекс держал свои кеды в одной руке, а другую протягивал мне. Возможно, я начинал жить ради таких моментов. — Снимай, — бросил он мне и кивнул. Я так понял, что он имел в виду обувь.       С громким мокрым хлопком я ухватился за его ладонь, подтянулся и почти рывком скинул ботинки с ног. Каким-то образом перехватил их и стянул короткие носки, которые и до этого считал крайне неудобными. Так я их там и выбросил, даже поднимать не стал. А Лекс все не прекращал смеяться. Я даже был почти готов рассмеяться вместе с ним над своей неуклюжестью. Подобное обычно вспомнить стыдно, но не скучно. — Тебя всему учить надо?       Я насилу поднялся, держась за ладонь Лекса, в левой руке у меня болтались насквозь промокшие ботинки, а с макушки до самых пят стекала вода, будто я стоял под душем. Лекс выглядел точно так же, только казался невероятно красивым, словно с обложки журнала, а не как я — мокрой собакой с поджатым хвостом.       Войдя на чердак, мы какое-то время стояли и смотрели на дождь. Под ногами ощущался холодный бетон, мусор и две большие лужи, которые образовались от нашей промокшей одежды. Я и не думал торопить Лекса, просить его уйти в тепло или угостить меня горячим чаем. Он смотрел на улицу, а я на него. В полном молчании. Наверное, самом уютном в моей жизни.       Когда мы снова оказались в квартире, нас окутал дым папирос без фильтра и запах домашних котлет. При чем запах был настолько плотный, что воротило от него не меньше, чем от дыма. Навстречу нам вышел дед, подтягивающий старое трико, а за ним из двери кухни показалась тетушка Луиза. Какой же между супругами был яркий контраст! — Вы мне сейчас весь пол зальете! — воскликнула она, и тогда мы с Лексом как-то особенно, по-домашнему, переглянулись.       Одежда на нас промокла насквозь, за ногами тащился мокро-грязный след, а волосы начинали каменеть от дождевой воды. Лекс толкнул меня перед собой и указал на ванную комнату, в которой до сих пор стоял пар оттого, что кто-то там недавно мылся. — Zieh Dich aus.       Плюнув в меня резкой фразой, Лекс пошлепал в комнату, все так же держа кеды в руке, а я, посмотрев на свою обувь, неловко поставил ее у двери. — Он прав, — Луиза Карловна поправила на носу винтажные очки с царапнутыми стеклами и подошла ко мне, протягивая руку. — Я могу посушить твою одежду.       Похоже, что Лекса понимали все, кроме меня. Я двинулся в ванную, а когда проходил мимо комнаты, то чуть было не наткнулся лбом на открывшуюся дверь. Лекс держал в руках халат и как-то очень неуверенно протягивал его мне. — Чтобы никто не видел твоих трусов, — пояснил он и при этом ни грамма не улыбнулся.       Позже мы в неловком молчании сидели на маленькой кухоньке и пили чай с мятой и лимоном, который мне очень напоминал конфеты «Театральные». Сидя в халате Лекса, закинув ногу на ногу, я усмехнулся и случайно плеснул чаем себе в нос. Лекс моей улыбки не разделил и комментарий по поводу конфет оставил при себе.       В тесном коридоре, разговаривая с кошкой, Луиза Карловна сушила мою одежду утюгом. Я не видел такого с самого детства, а ведь раньше мама часто вооружалась утюгом по утрам, когда моя школьная форма не успевала просохнуть за ночь. Коммунальная квартира вдруг показалась мне уютной, вернувшей меня в детство.       Когда я уходил, Лекс как-то холодно со мной попрощался и все время набирал сообщения, потом звонил, но как будто не получал ответа ни там, ни там. Я видел, что он был расстроен или даже зол, но спросить, что же у него случилось, у меня не хватало духу. Мне казалось, что я и так уже исчерпал свой лимит.       Заходя в свою пустую квартиру, я вдруг почувствовал, как на меня наваливается тоска. Я не хотел сидеть один, спать один, один смотреть телевизор или даже слушать дождь за окном. Набрал горячую ванну, подозревая, что начинает хрипеть горло, забрался в нее и даже уснул на полчаса. А когда проснулся, то на меня снова свалилась реальность. У меня появился человек, рядом с которым я бы хотел находиться каждую минуту своей жизни, только вот человек этот был ко мне совершенно равнодушен. Он мог прекратить отвечать на мои звонки, уволиться с работы, сменить место жительства, и тогда я бы потерял его навсегда. Мне вдруг стало страшно от подобных мыслей, меня накрыло тревожной безысходностью, и какое-то время я в полной прострации просидел на бортике ванны, кутаясь по самый подбородок в огромное полотенце.       Рано утром я проснулся от того, что меня знобило. Кое-как добрел до гостиной, долго рылся в ящиках в поисках градусника, а потом еще минут десять держал его, смотря на пустующую улицу своего маленького дворика. Даже не знаю, согласился бы я поменять эту тишину на шум оживленного проспекта? Зато я точно знал, что хотел бы поменять свое одиночество на жизнь или просто соседство с Лексом.       Я уснул в кресле после таблетки жаропонижающего, проснулся, послушал тишину и решил позвонить в офис, чтобы сообщить о том, что я беру больничный и на работу не выйду. Не так меня тяготила внезапная простуда после посиделок на крыше, как то, что я на какое-то время окажусь запертым дома.       Когда часы показывали половину восьмого вечера, я проснулся в четвертый раз. День был полностью потерян, состояние мое не улучшалось, и я решил, что как-нибудь добреду до ближайшей аптеки, чтобы совсем не помереть. Как только я вышел из парадной и завернул за угол дома, зазвонил телефон. Я долго смотрел на экран и не мог понять, уснул я в пятый раз и мне снился сон, или звонил действительно Лекс. — Ты там точно жив? — Голос Лекса был такой же хриплый, как и у меня, но простуженным он не казался.       Я сначала кивнул, а потом запоздало понял, что он меня не видит. — Почти, — прошептал я, сам того не желая. — Ты не видел Антона? — Последовал внезапный вопрос, и я застыл посреди улицы. — Его нет на работе, а телефон выключен.       Что-то показалось мне странным в его речи. Отсутствие оскорблений? Трясущийся голос? Хрипота? Он ни разу не назвал меня идиотом? — Почему я должен был его видеть? — спросил я, а сам тоже напрягся. — Ты и вправду решил, что мы с ним любовники?       Лекс снова не обозвал меня, не съязвил и даже не обозлился на дурацкий вопрос. Тогда я всерьез забеспокоился. Что же такого могло произойти с этим Антоном, что Лекс сам решил позвонить мне? — Я могу прийти к тебе в офис?       Я покачал головой. — Боюсь, что наше вчерашнее приключение уложило меня в постель, так что на рабочем месте меня нет. Ты помнишь, где я живу?       Он долго молчал. Я слышал музыку, играющую на фоне, слышал звон бокалов, неразборчивые голоса людей. А потом в динамике зашуршало, после чего я вновь услышал голос Лекса. — Смена заканчивается поздно. — Это ничего, — перебил я, — боюсь, что сегодня я уже поспал на неделю вперед, так что точно не усну и смогу дождаться.       После этого Лекс просто сбросил звонок.