Непарадный Петербург

      Я не знал, когда кончается смена Лекса, не знал, придет ли он вообще. Он странно сбросил звонок, но Лекс в принципе был странным. Возможно, я верил в то, во что хотел верить, но мне показалось, будто Лекс пытался говорить со мной на русском языке, хоть иногда в порыве злости путал местами слова или употреблял их не совсем правильно. Я чувствовал, что он старался, и мне было приятно.       Томительное ожидание не давало мне снова заснуть. Шатаясь из угла в угол, я сжимал телефон под накинутым на плечи пледом, пытался звонить Антону, но тот на звонки сначала не отвечал, а потом его телефон и вовсе отключился. Возможно, села батарея, возможно, случилось нечто гораздо страшнее. Когда я понял, что ничего не теряю, то написал сообщение Марго, чтобы она, по возможности, сделала запрос на установление местоположения телефона, если тот, конечно, когда-нибудь включится. Официального обращения я подать пока не мог, так как не имел никаких оснований.       Приближалась ночь, и я начал переживать еще и за Лекса. У меня не хватило смелости перезвонить ему и уточнить, придет ли он. Я мог бы позвонить ему хотя бы для того, чтобы узнать, помнит ли он адрес. Но и этого я сделать не смог. Сжимал в потной ладони телефон, продолжал мерить шагами квартиру и думать, думать и думать.       Звонок раздался уже около двух часов ночи. Я не спал и ломанулся к двери так быстро, что едва не растянулся, наступив на чертов плед, в который за сутки, казалось, врос. На пороге стоял Лекс, одетый в свои привычные черные джинсы с пятнами и белую рубашку с закатанными до локтей рукавами. Он оценивающе и даже презрительно на меня посмотрел, будто сам выглядел лучше после целой смены в баре, а потом прошел на кухню и встал возле окна. И все это молча. Однако это меня ни грамма не задевало. — От тебя пахнет сигаретами, кальянным дымом и чем-то сладким. — Я сказал это лишь для того, чтобы нарушить тишину. Втянул нос и уселся в своем пледе на первый подвернувшийся стул. — Ужасное сочетание. Мой нос, вопреки всему, стал очень чувствителен.       Лекс так уютно фыркнул мне в ответ, что захотелось улыбнуться. Я был рад снова видеть его у себя дома. — Не нюхай, — бросил он мне, но так и не повернулся, продолжая смотреть в окно. — Мне нравится твой запах, каким бы он ни был…       После подобных откровений сердце мое захлебывалось ударами. В ушах стоял гул, и я почти ничего не слышал. В этот раз у меня было стойкое ощущение, что я вбиваю очередной гвоздь себе в голову, но уже не могу остановиться. Все это будет потом страшно болеть, когда… Когда Лекса рядом со мной не будет?.. Я зажмурился и содрогнулся, крепче закутываясь в плед. — Нравится. Мой. Запах. — Задумчиво и отрывисто повторил Лекс, с каждым словом делая шаг ко мне. — А от тебя пахнет цветочным мылом и потом. Странная смесь детской чистоты и взрослого уставшего тела.       На долю секунды я даже устыдился и украдкой принюхался к себе. Мои руки пахли кремом, а вот тело действительно не отличалось чистотой. Лекс отодвинул стул, уселся на него, закинув стопу на колено, стащил из плетеной конфетницы хрустящий хлебец и тут же отправил его в рот. — Я болею, от этого сплю и потею, — зачем-то уточнил я, — это нормально.       Лекс пожал плечами, схватил еще один хлебец, поломал его пополам и положил на стол. — А я сутками торчу в баре, — проговорил он с набитым ртом, — так что это тоже нормально. — Не так уж и нормально постоянно лежать под старыми мужиками и мешать коктейли, когда ты можешь гораздо больше.       Я уже ненавидел себя за то, что сказал. Лекс должен был меня за это даже ударить, но он отчего-то рассмеялся. Запихал угощение в рот, по-хозяйски взял чашку и плеснул в нее минеральной воды, которая стояла у меня на столе со вчерашнего дня. — А ты никакие профессии не признаешь, кроме своей, да? — Он медленно прожевал, запил, после чего кинул в рот лимонный леденец, принявшись демонстративно стучать им об ровные зубы. — В чем её суть? Пить кофе, пока не начнётся водянка?       Мне было и смешно, и грустно от того, что это всего лишь защитная реакция. Я знал, что он пришел с проблемой, и видел, что он никак не решится о ней заговорить. Потому что тема была больная, и даже слишком. — Алекс… — мягко позвал я его, и мы встретились взглядами. — Расскажи все, что сможешь.       Леденец перестал стучать о зубы, лицо Лекса изменилось, сбросив с себя маску несерьезности, а воздух между нами наэлектризовался так, что волосы вставали дыбом. Когда Лекс смотрел на меня своими большими зелеными глазищами, я испытывал неумолимое желание коснуться его лица, тронуть губами внешний уголок глаза, где двумя длинными лучами расходились морщинки, когда он улыбался. — Он пропал, — почти выплюнул в меня Лекс, поднялся со стула и отошел к окну, снова уставившись уже в светлеющий двор. — Я звоню с тех пор, как… Как ты забрал меня от ментов. В трубке только гудки. Потом мне говорят, что телефон выключен. Потом снова гудки. — Значит, у него есть доступ к телефону, — несмело предположил я, на что Лекс кивнул, не поворачиваясь ко мне. — Может, у вас были разногласия? Вы ругались хоть раз настолько, чтобы не отвечать на звонки друг друга? — Никогда. — Быстро ответил он, словно отрезал. — Он обещал быть рядом. Всегда. — Я попросил помощи у еще одного человека. Она друг, — пояснил я и снова увидел кивок. — Я очень хочу тебе помочь, и я не верю, что случилось что-то страшное.       Мне хотелось предложить ему ужин, теплую кровать, горячую ванну или даже просто чай. Я не знал, с чего начать. Поднялся со стула, нажал на кнопку чайника и подошел к холодильнику. Лекс повернул ко мне лицо и медленно моргнул, будто согласно отвечая на мое так и не произнесенное приглашение к позднему ужину… или раннему завтраку в три часа ночи. — Ты просто хочешь остаться? — Вкрадчиво спросил я полушепотом и не решался повернуться, чтобы не видеть, как он отрицательно покачает головой. — Я не знаю, чего хочу… — ответ его прозвучал тоже крайне тихо. — Ты мне не помешаешь. Я даже буду рад, если ты останешься.       Мы оба перешли на едва различимый шепот. — Что у тебя ко мне?       Повернувшись друг к другу лицом, мы стояли молча и оба вздрогнули, когда отключился чайник. Я хотел взять его за руку, прижать к себе, потрогать эти светлые волосы ладонью, уткнуться носом в его висок. Мои пальцы на руках свело судорогой, а зубы сжались до тупой боли. — Я не знаю… — выдавил я из себя, чувствуя, как защипало в носу.       Пришлось отвернуться, открыть ящик и сделать вид, будто ищу нужные тарелки, хотя они стояли перед самым носом. Даже горло сдавило невидимой рукой. Я склонился над раковиной и обтер лицо влажной ладонью. — Скучно ты живёшь. — Мне пришлось пригнуться, пока Лекс гремел тарелками у меня над головой. — У тебя и посуда на кухне разложена в алфавитном порядке?       Он прижался ко мне сзади, но я был уверен, что в это действие не было вложено ни грамма смысла. Мне захотелось податься назад и ощутить его еще раз. Хотелось, чтобы рука Лекса обхватила меня за пояс. Я бы прижался спиной к его груди, перехватил его руку и опустил ее чуть ниже.       После пары глубоких вдохов мне удалось совладать с собой. Я раскладывал ужин из сковороды по тарелкам и покосился на все еще раскрытый шкаф. — А если и да, то что? — Попытался я подыграть Лексу.       Он состроил гримасу и развел руками, нарочито грациозно усаживаясь за стол. — Ничего. — Почти пропел он. — Зачем это все, если живёшь один? — Я люблю порядок. — До фанатизма…       И я действительно любил порядок. Полотенца в ванной висели в определенном порядке, чтобы не перепутать. Кровать всегда была застелена покрывалом, которое должно было свисать одинаково со всех сторон, носки засунуты один в другой, трусы вывернуты наизнанку, флакончики духов стояли друг за другом в порядке убывания содержимого. Возможно, у меня было какое-то расстройство, но жить оно мне, вроде бы, не мешало.       Поставив тарелки на стол, я подал приборы и сел напротив Лекса, едва протиснувшись в своем пледе между стеной и столом. — Настоящий фанатизм — это жить так, как живёшь ты. — Я постарался улыбнуться, но Лекс моей улыбки не разделил и просто дернул правым плечом. — Я живу не по твоим правилам? Извини, конечно, но почти все не живут так, как ты. Это скучно. — Ну конечно, не скучно только жечь свечу с обоих концов, да?       Лекс так симпатично улыбался своими выразительными губами, что я засмотрелся и не смог отвести взгляда. Не отвернулся даже тогда, когда он пристально посмотрел на меня и облизнул кончиком языка верхнюю губу. — Да. — Четко произнес он одними губами. — Мы живём всего раз.       Мне следовало отвернуться от него, но я не мог. Вяло тормошил ужин да и вообще особо не собирался есть, сидел за компанию и наблюдал за каждым движением того, кто считался легкодоступным. Легкодоступным для всех, кроме меня. У меня сложилось впечатление, что Лекс со мной играет. — Ты плохо закончишь, — пробормотал я и склонился над тарелкой. — Хочешь сказать, что мозги с асфальта придётся собирать в пакет?       Он произнес это смеясь, а я посмотрел на свои спагетти, воткнул в них вилку поглубже и отодвинул тарелку на край стола. — Ужасно… — А мне все равно, — продолжал хорохориться Лекс, — ведь я этого уже не увижу. — А твои близкие? — У меня их нет.       Сказанное отозвалось в моей заложенной соплями голове звонким выстрелом, а на руках высыпали мурашки. Я поставил локти на стол и подпер лоб кулаками. Меня мутило и скручивало спазмом одновременно. — Я не хотел…       Мы оба замолчали. Я боролся с тошнотой, а Лекс расправлялся с ужином. Меня немного удивило, что он даже собрал за собой посуду и поставил ее в раковину, а когда собрался уходить с кухни, то легонько провел ладонью по моему плечу, с которого сполз плед. — Ты снова отдашь мне свою кровать? — Спросил Лекс, уже шагая по коридору.       Я кивнул пустой стене, обклеенной зелеными обоями, и глотнул воды из той же бутылки, из которой пил Лекс. — Если хочешь, — бросил я ему, без надежды быть услышанным. — Хочу.       Мне оставалось пойти в кресло или на диван. Лекс молча отправился спать, хлопнул дверью моей спальни и оставил меня одного. У меня не было обиды на него, не было к нему злости, одна жалость и желание защитить. Пока он спал на моей кровати, закутанный в мое одеяло, я чувствовал себя так спокойно, что начинал улыбаться, представляя его, такого беззащитного и красивого, уткнувшегося носом в подушку. Хотя бы во сне он не ругался и не язвил.       Зря я надеялся, что мне удастся заснуть. Моё тело словно налилось свинцом, веки горели от усталости, и я всеми силами пытался держать их закрытыми. Но сон не шёл ко мне: я постоянно ворочался, старался найти более холодный участок подушки, то укрывался пледом, то сбрасывал его с себя. Температура снова начала подниматься, и меня знобило. В какие-то редкие минуты забытья, которые трудно было назвать сном, я дремал на грани сна и реальности, а перед глазами всплывали странные картинки.       Я много думал о том, что сказал мне Лекс. Я давно заметил, что он как-то по-особенному отзывался об Антоне, и как он выглядел, когда признавался, что не может выйти с ним на связь. Впервые за всё время на его лице мелькнуло что-то кроме презрения. Неужели Лекс мог бояться вот так? А мой вопрос о том, кем Лексу приходится Антон, мучил меня с самого начала, но ответа на него я так и не получил.       В очередной момент моего беспокойного сна я услышал стоны. Сначала мне показалось, что стонал я сам. Заставив себя проснуться, я понял, что стоны доносились из моей комнаты. Когда я попытался подняться с дивана, у меня потемнело в глазах. Рассеянно потянувшись к столику, на которой лежал градусник, жаропонижающее и стояла пластиковая бутылка воды, я принял очередную таблетку, даже не измерив температуру. Невольно вспомнилось детство, когда родители ругали меня за беготню под дождём, угрожая болезнью. Я лишь смеялся в ответ, убежденный, что болезнь из-за дождя это всего лишь выдумки взрослых. Ошибку я осознал спустя многие годы, именно сейчас, в самый «подходящий» момент своей жизни.       Натянув плед на плечи и закутавшись в него, как в кокон, я тяжёлыми шагами отправился в свою спальню, которую отдал Лексу. Стоны становились всё громче, и чем ближе я подходил к приоткрытой двери, тем сильнее колотилось моё сердце. Дойдя до двери, я несильно потянул её, открывая, и застыл прямо на пороге.       Лекс скатился на пол с кровати, отползая к окну, будто пристрелянное животное, и прижался к батарее, прямо под подоконником. Он загнанно смотрел на меня, и даже стоя в дверном проёме, мне показалось, что в его испуганных глазах я видел своё отражение. На дне воспалённых зелёных глаз плескался страх. Лекс сдавленно стонал, подтягивая к себе одеяло и почти разрывая тонкий пододеяльник между пальцами.       Я не знал, что это было, как оно называлось, и мог ли я чем-нибудь ему помочь. Моё сердце разбивалось на осколки, когда я смотрел на Лекса в таком состоянии. В моём теле не осталось сил, но даже тогда я, проигнорировав свою высокую температуру, бросился к Лексу. Он бормотал что-то едва слышимое, перебиваемое его стонами и воем — может быть, он просил меня не трогать его. Когда я оказался напротив него, его глаза раскрылись шире, и он попытался отползти от меня, но только больно ударился затылком о подоконник и, оглушённый, громко закричал.       Мой порыв был сильным и, вспоминая ту ночь, я не понимал, как и зачем я это сделал, но я практически набросился на Лекса и сгрёб его в охапку. Соображать быстро и оперативно я был неспособен, а все знакомые мне приёмы с работы не помогли бы: иногда мне приходилось иметь дело с «буйными» и применять силу. Лекс бился в моих руках сломанной куклой, хватал меня за руки и так больно впивался в кожу ногтями, что после них оставались царапины. Я пытался держать его крепко, чувствовал, что силы были на исходе, и держался на грани, а Лекс всё вырывался. — Прошу тебя, успокойся. — Зашептал я, просто из-за незнания, что нужно говорить в такой ситуации. — Прошу тебя, Алекс… — Du verstehst doch… nichts… Dummkopf, — слова Лекса звучали рвано, он как будто задыхался. — Jetzt bin ich allein… ganz allein! — Лекс взглянул на меня воспалёнными глазами, раскрашенными красными пятнами от лопнувших капилляров. Он снова принялся отпихивать меня, толкая мои плечи.       Я предпринял несколько безуспешных попыток прижать его к себе крепче, но он не давался. Меня била лихорадка, а Лекс, даже в таком его состоянии, оставался сильнее меня, и я боялся, что в любую секунду он может вырваться, и это бы стало самым страшным. Почему-то я наивно полагал, что моё присутствие рядом с ним сможет ему чем-то помочь. Вернее, не так, я молился, чтобы это хоть как-то помогло ему, и чтобы у меня хватило сил помочь.       Его метание ощущалось как безумие. Он хватался за свои волосы, тянул их вверх, будто пытался вырвать с корнем, а я из последних сил старался одной рукой перехватить его руки, всё ещё удерживая его рядом. Лекс снова закричал, душимый истерикой. — Mäuschen, wohin ist du verschwunden? Mein Mäuschen… Wo… — Шептал Лекс, когда я попытался дрожащей рукой коснуться его лба, чтобы откинуть с него влажные от пота пряди светлых волос. — Я рядом, всё хорошо, я рядом, — упрямо твердил я, хотя я сам перестал верить в это «хорошо». Я боялся признаться, что совсем ничего не могу сделать для него и как-то облегчить его страдания, хотя сам нуждался в этом облегчении. — Du kannst nichts machen… Verpiss dich… — прошипел Лекс.       Рукой, лежащей у Лекса на лбу, я слегка потянул его голову, чтобы прижать к груди и зафиксировать ее в статичном положении. Едва я успел подумать, что мне это удалось, как руку пронзило жгучей болью — Лекс изо всех сил вцепился зубами в моё предплечье. Мне захотелось закричать, но всё, что я смог сделать, это открыть рот в беззвучном крике и всё-таки прижать голову Лекса к своей груди. На коже остался алый, слегка кровоточащий след его зубов. Из моих глаз брызнули горячие слезы, обжигая и без того раскалённую от лихорадки кожу. — Вернись… — голос Лекса надломился, — Mein Mäuschen… Тоша. —Звук чужого имени прозвучал как выстрел где-то в груди. А то, как он произнёс это имя, меня совершенно сломало. Лекс схватил меня за ворот потной футболки и приблизился лицом к моему лицу. — Верни его мне… Bitte… Я не смогу без него…       Лекс завыл раненным зверем, брошенным где-то посреди одинокой пустыни. Я никогда не думал, что у одного человека может быть столько тоски, щемящей, бесконечной и неконтролируемой. Лекс кричал, стонал, хватался за меня, и я почувствовал, как сам зарыдал, неспособный вынести его боли.       Моё тело покрывалось колючим ознобом, а конечности, работающие из последних сил, немели и затекали. Я слабо пошевелился, чтобы немного поменять положение, и случайно задел ногой что-то мягкое. Раздался тихий звяк, и в сумерках комнаты я увидел вывалившийся из кармана скомканных джинс Лекса блестящий блистер с какими-то таблетками. Говорят, что в экстремальных ситуациях в голову приходят решения, которые порой и помогают людям выживать, даже когда те находятся на грани смерти. Сейчас, видимо, и был такой случай. Я вспомнил моё посещение коммуналки Лекса, вспомнил отдалённые обрывки разговора, которые звучали глухо, будто в тумане, вспомнил и о таблетках, которые принимал Лекс. Воспользовавшись спокойными мгновениями, я потянулся к блистеру, быстро достал таблетку и поднёс её к губам Лекса. — Тебе нужно её съесть. — Я не узнавал своего голоса, щёки саднило от слёз, а жар только нарастал, заставляя кровь кипеть. — Тебе станет получше…       Лекс замотал головой, задевая мою руку, и я почти выронил белый кругляшок. — Verpiss…       Я не дал ему закончить очередное ругательство, о смысле которого я догадывался, так как слышал его и раньше. Стоило Лексу открыть рот, как я, собрав остатки сил в кулак, рывком подался вперёд и буквально протолкнул таблетку Лексу в рот. Не успел тот отреагировать, как моя ладонь легла ему на губы, а вторая придерживала затылок, не давая ему выплюнуть таблетку. Лексу ничего не оставалось, кроме как проглотить лекарство.       Он снова выругался, но в этот раз я ничего не смог разобрать. Его затрясло, как в эпилептическом припадке, и он снова вцепился мне в укушенную руку, которая тут же отозвалась жгучей болью. Я не знал, на сколько меня ещё хватит, но решил держаться до конца и попытаться успокоить Лекса хотя бы немного, надеясь, что таблетка хоть как-то ему поможет.       Я легонько покачался из стороны в сторону и принялся медленно и очень осторожно гладить спину Лекса. Его всё ещё трясло в моих руках, и он предпринимал попытки вырваться, но я не сдавался. — В траве светлячки зажигали огни, плыл месяц, прозрачен и тонок. И мама шептала в потемках: «Усни, мой ласковый, нежный котенок».       Снова почувствовав, как мое горло передавило слезами, я замолчал и постарался задрать голову к потолку. Так я немного успокоился, продолжал покачиваться вместе с Лексом и в конце концов прижался щекой к его горячей макушке. — Ты взрослым и мудрым давно уже стал, но так не хватает спросонок, чтоб чей-нибудь голос тебе прошептал: «Мой ласковый, нежный котенок». По лунной дорожке ушли светлячки в далекий таинственный космос, погасли огни и давно не звучит родной и единственный голос…       Совершенно не стесняясь, я мочил слезами Лексу волосы. Я абсолютно не знал, что мне делать. Убрал пряди у него с лица, вытер ладонью мокрые щеки и уже двумя руками обхватил голову. Лекс больше не вырывался. Мне показалось, что он меня слушал, слушал детскую песенку, которую я запомнил совершенно случайно, услышав по телеканалу, где постоянно идут мультфильмы. — Ты хочешь услышать его вновь и вновь. И вдруг из волшебных потемок тебя позовет, словно в детстве, любовь: «Мой ласковый, нежный котенок!»       Лекс обмяк, повалился на меня и почти свалил на пол. Тогда я понял, что это подействовала таблетка. Глаза его оставались открытыми, но он как будто спал. Или же просто совсем не двигался. Я даже приложил палец ему под нос, чтобы проверить дыхание. Оно было горячим и нечастым.       Мне сидя пришлось двигаться ближе к кровати, чтобы опереться на нее спиной. Силы и меня покинули, а еще от слез разболелась голова. Никогда бы не подумал, что смогу настолько сильно почувствовать чужую боль. Может быть, я просто так сильно испугался.       Я потянул на себя сброшенное Лексом одеяло, прикрыл нас обоих и так сидел, боясь пошевелиться. Меня в дрожь бросало, стоило подумать, что сейчас снова начнется истерика. Подкрадывалось утро, по полу уже ползли полоски солнечного света, и тут я понял, что пережил страшной темноты ночь. Так, сидя на полу и прикрывшись одеялом, мы проспали какое-то время, пока я не решился разбудить Лекса, чтобы перебраться на кровать.       Нужно ли говорить, что я не то что не отдохнул, а едва ли поспал часа три-четыре той ночью? Голова болела так, как никогда не болела с похмелья. Я запоздало успел пожалеть о том, что заранее не сделал прививку от какого-нибудь гриппа — может быть, тогда бы я не чувствовал себя так, как будто меня пожевали и выплюнули?       На животе чувствовалось что-то тяжёлое и горячее. Я и забыл, что лежал в кровати не один. На мне покоилась рука Лекса, обхватывающая меня поперёк живота. Если бы я не находился в таком поганом состоянии, то обрадовался бы и даже загордился своему маленькому достижению. Хотелось думать, что Лекс не с каждым оказывается вот так в кровати (за исключением его странной «работы»), и не каждого касается, учитывая, как он не любил мои прикосновения. Или же делал вид, что не любил. А может быть, он таким образом пытался показать, что я особенный? Чем больше я думал, тем сильнее болела моя голова. Я медленно отодвинул руку Лекса, высвобождаясь из-под нее, и потянулся к тумбочке, на которой лежал целых ворох таблеток и пакетики с порошком от гриппа.       Почти не глядя, я проглотил горькое лекарство, запивая его водой. К горлу мгновенно подступила тошнота, но я сдержался. Когда тошнота немного успокоилась, я свесил ноги с кровати и уныло побрёл к ванной, шлёпая по холодному полу босыми ногами. Отражение в зеркале ничуть меня не испугало и не расстроило, потому что силы покинули меня ещё сутки назад. Всё таким же тяжёлым медленным шагом я направился на кухню заварить немного чая, чтобы согреть больное горло.       Аппетита не было, и я уныло мешал ложкой горячий чай с тремя дольками лимона. Над ироничностью моей жизни оставалось только посмеяться — если бы я мог, я бы обязательно рассмеялся. За моей спиной раздались такие же тяжёлые шаги, как и у меня, но я даже не обернулся, приняв это как должное. В кухне показался Лекс и, пройдя мимо меня, двинулся к раковине. Не спеша набрал стакан воды и одним глотком осушил его. Всё это время я видел его обнажённую, идеально ровную спину, длинные, подтянутые рельефные ноги и расправленные плечи. Никогда бы не сказал, что у него была истерика прошлой ночью.       Лекс повернулся ко мне, опираясь поясницей на раковину. Его не смущало показываться передо мной в одном белье. Он словно наслаждался, когда его разглядывали, и в такие моменты он делал ещё более отстранённое выражение лица, заранее зная, что его тело нравилось всем. Однако истерика всё же бесследно не прошла: идеальный вид Лекса был «слегка» подпорчен опухшими глазами, искусанными в кровь губами и тёмными мешками под его потухшими, усталыми глазами. — Выглядишь паршиво, — улыбнулся я ему и даже попытался подмигнуть, но наверняка вышло нечто странное.       Лекс фыркнул, и я воспринял это как одобрение. — Ты не лучше.       Я кивнул и тут же зажмурился от отозвавшей в голове боли. Резкие движения мне были противопоказаны. Очень хотелось поговорить насчёт вчерашней ночи, но я не знал, как начать разговор. А нужно ли было его вообще начинать? Что-то подсказывало мне, что Лекс поймет меня, как бы я ни начал этот разговор. — Вы же были близки? — Тихо проговорил я. Сейчас я был уверен, что Лекс понял, о ком я говорил. Он провёл полночи, шепча имя Антона, называя его как-то странно, но нежно. — Я прав?       Лекс отвернулся к окну, открывая мне свой профиль. Даже не выспавшийся и измученный, он умел выглядеть красиво. А его профиль с очерченными скулами добавился в список моих личных фетишей. — Сначала мне было стыдно пригласить его к себе, но он сказал, что ему неважно, где я живу, — глухо произнёс он. Конечно же, он понял, о ком я. — Он прав. — Мы занимались друг другом, — уже тише продолжал Лекс, а меня будто током ударило от такой простой фразы и от того, настолько интимно она прозвучала, — так он пытался быть ближе, когда мне это было нужно.       Я вздрагивал от каждого сказанного им слова. Или это был просто озноб от моей болезни? В голове сразу же возникли живописные картинки, и если бы не моё горящее от жара лицо и тело, Лекс точно бы заметил, как у меня загорелись щёки. — Тебе его не хватает, — просипел я и поспешил отхлебнуть еще чая, чтобы вернуть голос хотя бы ненадолго. Говорить было тяжело. — Я понимаю, правда, и не пытаюсь его заменить… — Он мог обнимать меня до самого утра. — Лекс будто пропустил мои слова мимо ушей, продолжая свой рассказ. — Тогда мои соседи спали спокойно. А еще он очень любит целоваться. Но ты же и это уже знаешь, да?       Лекс окинул меня немного лукавым взглядом. В нём не было ненависти, презрения или попытки уколоть меня. Наверное, он понимал, насколько мне было плохо. — Где бы он ни был, с ним все хорошо, — твёрдо сказал я, глядя ему в глаза, — я уверен в этом.       Для верности я кивнул. Глаза Лекса сверкнули, и он медленно кивнул мне в ответ. — В первый раз я хочу тебе верить. — Расскажешь, что случилось с тобой этой ночью?       Лекс молчал, смотрел в окно, а я терпеливо ждал его. Вскоре он сел рядом со мной, забрал мой остывающий чай и с удовольствием сделал глоток. — Расскажу.