Канарейка

***

      — Вы говорили, что для меня уготован какой-то выбор? — замялся Чанхи, — что вы имени в виду?       Магнолия улыбнулась уголками губ. Кажется, парень уже забыл, как выглядит её серьёзное лицо, ведь за всё то время, пока они провели вместе с её лица не сходил лукавый взгляд и издевательская улыбка.       Молодая госпожа позвала юношу пройтись с ней по усадьбе, чтобы ознакомить его с новым пространством, людьми, работающими здесь, да и вообще, чтобы не потеряться, когда её не будет рядом. — Я читала в твоём досье, что тебя «выловили» из Кореи? Но ты так хорошо знаешь язык, так как давно это произошло? — поинтересовалась Магнолия, закрывая дверцу оранжереи маленьким, посеребрённым ключиком.       Кожа сразу же ощутила майскую жару, ведь солнце сейчас было достаточно высоко. Чтобы не получить ожог, девушка сразу же повела парня внутрь дома по каменным плиткам, удобно заворачивающие прямо к порогу усадьбы. — Я помню, что был ещё совсем ребёнком, когда это произошло. Меня поймали, я ничего не понимал от ужаса и испуга, тут же произошла перевозка через океан. Не понимал языка этих людей, узнал только, что они хотели меня продать в рабство вместе с детьми, которых они похитили.       Чанхи поёжился и опустил голову, рассматривая, как меняются цветные бело-черные напольные плитки в просторном и прохладном фойе. Парень тяжело вздохнул, вспоминая хронологию своего весьма тяжёлого детства. — На корабле был ещё один мужчина, он оказался приверженцем сектантской общины. Он уговорил контрабандистов продать меня ему. Не знаю, что его побудило это сделать. Бандиты долго упирались, ибо они рассчитывали наторговать сумму покрупней за меня.       В первую очередь, госпожа решила привести юношу на кухню, но там они надолго не задержались. Магнолия аргументировала это тем, что парень не будет питаться на кухне, а будет трапезничать вместе с ней за обеденным столом: «И без разговоров». — Так ты попал в секту? — продолжила разговор она, — там ты и вырос?       Магнолия хоть и была себялюбивой, но хорошо чувствовала настроение человека рядом с собой. Она оглядывала Чанхи, переживая, что ему, скорее всего, не хочется об этом говорить или вспоминать, но ей нужно было это узнать, а ему раскрыться ей рано или поздно. Девушка старалась держать нить разговора, пока показывала юноше коридоры, залы и комнаты для гостей. — Да, там я рос. Помню, что я боялся, очень плакал по началу, но там были добрые женщины, которые мне помогли, и даже сначала всё было хорошо. Пришлось свыкнуться, что я в другом месте, в другом обществе, с другим языком, который преподавали мне и таким же купленным и покинутым, отданным детям как я. Больше там не было никаких занятий, кроме как проповедование и учения божие. Нам говорили читать библию, следовать правилам, заповедям. Нам не разрешали выходить на улицу, не разрешали трогать никакие книжки, кроме тех, что выдавали на руки. Но у одной девушки была «лазейка» в заброшенную библиотеку. Она приносила мне книги, самые разные. Благодаря им, я видел, что есть другой мир, другие страны и хотел рассказать об этом Духовному. Почему он не хотел учить нас этому, не хотел рассказывать о большом и интересном мире за пределами четырёх стен. Я как последний дурак, которому было говорено не рассказывать об этом Духовному, пошёл и спросил его об этом. Больше ни книг, ни девушки я не видел.       Они оба замолчали, кажется, лицо Магнолии впервые было заражено пятном серьёзности, ибо она затихла, думая о чём-то своём, хотя во взгляде читалась капелька гнева. На самом деле, девушка догадывалась, что это ещё не конец истории.       Наконец, они дошли до комнаты, дверь в которую была открыта в узком коридоре. — Бартрук, милый, ты закончил? — войдя в эту самую комнату, они увидели дворецкого, который поправлял белоснежную наволочку на подушке. — Да, госпожа, комната готова. Желаете ознакомить? — спросил тот, выпрямляясь в спине. — Да, ты можешь идти, — вежливо попросила удалиться того Магнолия, снова оставаясь наедине с Чанхи.       Комната была большой для одного человека, но достаточно светлой, так как солнце пробивалось сразу через два окна. Так что никакая тень не могла забиться ни в один укромный уголок, чтобы случайно не преобразоваться в устрашающую массу, силуэт, пугая Чанхи с его бурным воображением. — Итак, это твоя комната. Твоё личное пространство, где ты можешь делать всё, что ты захочешь в пределах разумного. Здесь есть книжный стеллаж, забавно, что я угадала, — девушка и правда была рада, что она выбрала именно эту комнату для юноши, она подбегала к каждому элементу декора, словно хвасталась своим утончённым вкусом.       Кровать была застелена красивым хлопковым бельём, возле неё же стояла тумбочка. Также был размещён комод, стол и пара стульев. Вся мебель была сделана из светлого дерева, словно хозяйка понимала, что парень не выносит темноту, как и тёмные цвета. Как и все комнаты в этой усадьбе, эту тоже украшали пара садовых элементов в виде висящих под потолком кашпо, отпускающие свои лианы и жёлтые цветы на подоконнике.       «Наверное, пора научиться разбираться в ботанике», — подумал он, осматриваясь вокруг. — Я приказала Бартруку выбрать для тебя самый мягкий матрац из всех, что есть. Присядь, попробуй, — предложила та, сама усаживаясь и маняще подзывая мальчика хлопками по местечку рядом с собой, будто говоря: «Здесь тебе будет лучше».       Неуверенными шагами, Чанхи прошел к хозяйке и аккуратно присел рядом, ощущая, как проминается под его весом бельё. Он и забыл это чувство мягкости, лёгкости, когда твоё тело не саднит от заноз деревянной поверхности или не болит от синяков железных прутьев «кровати». — Что случилось потом? — напрямую спросила она, пока в её пухлой груди трепетало сердце от нарастающей интриги.       Розоволосый немного подумал, замолчав, надул свои щёки, выпуская воздух из них и продолжил. — Будучи подростком, я проникнулся этими учениями, так как больше не на что было отвлекаться. Я был переполнен амбициями продолжить дело нашего Духовного. Он возлагал на меня большие надежды, как и остальные люди, приближенные к нему. Но всё пошло совсем не так, как я ожидал. Когда мне исполнилось двадцать два, то Духовный организовал церемонию, где я должен был возвыситься к Великому, прямо как он и старцы с приспешниками. Поначалу я радовался, не мог дождаться этого дня, этой минуты, я заучивал страницы о клятве день за днём. Добрые женщины одели меня в церемониальную мантию, в то время, когда радовался я, в их глазах читалась грусть. Я не понимал, почему, до определённого момента. Приспешники отвели меня в особый зал, где я раньше никогда не был. Посреди него стоял каменный своеобразный стол, кафедра, за которой стоял Духовный, зачитывая страницы их библии. Он прочёл несколько молитв, обращённые к божеству, затем настала моя очередь. В мою задачу входило прочитать молитвы, а в конце произнести клятву, означающую верность и преданность общине. Когда я закончил молитвы, Духовный остановил меня и сказал, что для правильной церемонии нужно сделать кое-что ещё, что наверняка докажет мою верность. Я понятия не имел, что это будет, мне никто не говорил об этом. Двери открылись с громким скрипом и несколько мужчин протащили через весь зал женское тело, завернутое в тряпки и обмотанное тугими верёвками с ног до головы. Они с грохотом оставили его на том самом столе, а я не мог двинуть ни одной конечностью своего тела, настолько сильно я был ошеломлён тем, что сейчас происходит. Некогда добрые люди, которые относились ко мне доброжелательно, теперь оказались для меня зверьми, озлобленно бросившие на растерзание невинного человека из своего же крыла. Хуже всего было то, что девушка оказалась той, кто заботилась обо мне и приносила те самые книги. Они держали её в темноте всё это время, её глаза были стеклянные, бледные, очевидно, она стала слепой, а ещё её кожа была покрыта толстой корой, словно после ожога. Ещё дыша, её глаза были уставлены в потолок, тело её было исхудавшее и разило жуткой вонью. Духовный сказал, что она олицетворение самого опасного искушения на этом свете, что она само зло, которое нужно истребить и убить тем самым в себе желание искуситься. Он передал мне в руки нож, который я тут же выронил из рук от бессилия, будучи в полной панике. Я не хотел этого, точно не хотел. Не хотел находиться здесь, среди людей, которым плевать на человеческую жизнь, плевать на всё то, что они проповедуют, плевать на правила и заповеди. Для них не существует смысла в человеческой жизни, как они взращивали во мне это, убеждая меня в том, что все мы друг для друга важны, что нет ничего ценней человека, его тела, души и жизни. Но теперь они решили в один миг убить, растоптать, уничтожить всё то, чему они сами же учили, заставив отнять человеческую жизнь, пусть на тот момент и недолгую. А сколько ещё мне придется, потом убить? Для чего-то же этот зал, стол, этот нож существовали? Я не смог вымолвить ни слова, меня охватила ярость, злость и паника, я не знал, что сейчас мог сделать. Но вся сила ушла в ноги, мгновение, и я бросился к дверям, благо они не удосужились их закрыть, они и без того были тяжелыми. Я смог выбраться из зала, побежал по коридорам, куда глаза глядят, запинаясь о подол и рвя на себе мантию. Женщины, которые находились в доме, не останавливали меня, будто понимая всё без лишних разговоров и криков. Приспешники ещё какое-то время гнались за мной по улицам, но я смог оторваться, заворачивая во все переулки, ковыляя по неизвестным дорогам, оглушённый городской кипящей жизнью. Так я и стал бродягой, который разочаровался в ценности человеческой жизни. Я чувствую себя ни кем. Кто я? Всю жизнь я тратил на то, чтобы по итогу стать чем-то плохим, чем-то безбожным, чем-то что-то вроде тени? У меня нет личности, нет каких-то навыков, нет практически ни-че-го.       Проговорил Чанхи свой монолог, опуская голову, рассматривая серый ковёр под своими ботинками. Его пальцы вцепились в простыни, настолько сильно, что цвет костяшек слился с цветом покрывала. Кажется, что ещё минута, и он треснет, точно как хрусталь, который долгие годы стоял в буфете. И только стоит ветру дунуть на него — он сразу же разлетится с характерным звуком.       Магнолия прекрасно понимала, что маленький мальчик слишком много пережил, повидал весь гнилой мир, увидел всю возможную и невозможную изнанку, поэтому он так легко пошёл на тот опрометчивый шаг, продав себя, отрекаясь от своей жизни.       А в голове она уже представляла самые страшные, но воистину соблазнительные картины, на которые только способно её воображение, что бы она сделала с людьми, которые совершили это с её прекрасным юношей.       Магнолия усмехнулась про себя, приближаясь к ушку парня, почти наседая на него своим телом, чувствуя, как ароматно от него сейчас пахнет мятой. — Хочешь посмотреть, как они все умрут? — полушёпотом произнесла она.       Чанхи замер, не слыша больше ничего, кроме этих слов в голове. Он был ошарашен этим предложением и, возможно, испуган, оно было сказано серьёзно? Или же для того, чтобы снова вывести его на реакцию, от которой девушка придёт в восторг. Сам же он не знал, хотел ли он отомстить этим ублюдкам, или нет. Для него было счастьем, что он сбежал от них, вряд ли он захочет видеть их снова, не важно, живыми или мёртвыми. Он молча покосился на Магнолию. — Я шучу, — быстро отмахнулась она, — я хочу сказать тебе, что твоя жизнь только начинается. Это звучит иронично с моих слов, я знаю, ибо половина твоей жизни принадлежит мне, но другая твоя половина будет чистая, нетронутая, та половина, в которую даже я не смогу проникнуть, разве это не должно быть заманчиво для тебя? Почему-то, я хочу показать столько всего, чего ты раньше не видел, не испытывал и не чувствовал. Что-то, что вдохнёт в тебя жизнь.       Она говорила нежным, низким бархатным голосом, словно она пыталась ввести Чанхи в какой-то транс, он даже не заметил, как она взяла его за руки, сжимая в своих ладонях. Он смотрел в её глаза-хамелеоны, пока природные вишнёвые припухлые губы нашёптывали что-то про яркость жизни. Юноша молча сглотнул, когда ощутил в своём носу приятный цветочный аромат с её рук, которые нежно обхватывали его ладони, а её дыхание обволакивало их, слегка охлаждая. — Другими словами, вы хотите подарить мне смысл жизни? — уставился на Магнолию парень, собирая своё сбивчивое дыхание в кучку. — Если начнёшь называть меня хозяйкой, договорились? — снова эта чертовски привлекательная издевательская улыбка сверкнула на молодом лице.       Чанхи хотел что-то сказать, но покраснел и сробел. Пусть будет, что будет, в конце концов, ему в какую-то секунду показалось, что жизнь становится интересней, особенно в тот момент, когда его новая обладательница открыла рот и сказала первое слово. — Хорошо, хозяйка.