Безоблачность

Его эфир смотрят одновременно несколько тысяч — больше, чем когда он был айдолом. Сынмин гладит себя по шее, рассказывая смешную историю, которая случилась с ним накануне. — Ким Сынмин? Та звездочка из Stray Kids? Разве я не лучше? Но вы можете называть меня «Минни», — он кое-что замечает. — Вы правда хотите, чтобы я сказал это? Может, если вы поддержите меня… Он говорит, когда счет переваливает за тысячу долларов: — Минни такая шлюшка. Он повторяет, потому что эти слова выбивают из него весь воздух: — Минни такая шлюшка. Время снова перестает идти, и сколько он ни смотрит на часы — видит одни и те же цифры. Это замечают и мемберы. — Тебе нужно куда-то бежать? — читает Сынмин, — нет, я просто так не хочу с вами расставаться, что думаю перенести перерыв. Он смеется под углом, который подчеркивает его челюсть. В камеру попадают ключицы. — Хотите, чтобы я разделся? — смотрит из-под ресниц, — Минни не раздевается перед всеми. Уведомления рассыпаются запросами на приват. Может, ему стоит поговорить с администратором о переходе в другую категорию, пока история с айдолом еще вирусится. С айдолом — думает он. С другой стороны, это Ким Сынмин был айдолом, а он сам — всего лишь похожая на него одноразовая модель с никнеймом SweetClaude. Человек без имени. Картинка на сайте. Раз в месяц студия устраивает профессиональные фотосессии. Они нужны, чтобы пополнять профиль моделей и стимулировать мемберов тратить больше. Некоторые фото и видео можно открыть за токены, некоторые в свободном доступе. Раньше Сынмин боялся, что кто-то сопоставит его фотографии, но оказался не нужен никому кроме жалкой газетенки со сплетнями. — Вы отлично выглядите, — говорит фотограф. Сынмин видит это в его взгляде. Новенький. Гей. На девочек он так не реагировал. Вокруг хихикают. — Вы не думали стать моделью? Ваши фото могли бы быть на страницах журналов. — Таких, как Dazed Korea? — спрашивает Сынмин, смеясь, — знаете, мы так похожи с тем айдолом из Stray Kids, что я как будто там уже был. Даже моя мама не может нас различить. — Вы с ним совсем не похожи, — возражает фотограф, — я как-то снимал их, и он совсем другой. А с вами легко. Сынмин отсасывает в подсобке, пока девочки переодеваются в соседней комнате, когда выходит, администратор строго смотрит на него — совсем как их менеджер. Сынмин вытирает губы тыльной стороной ладони. Во рту мерзкий привкус, он кривится. Падает на пол рядом с ее стулом. Вздыхая, нуна протягивает ему жвачку и гладит по волосам. Совсем как менеджер. Совсем как гроза — когда думал, что облако пройдет мимо, но дождь все равно настиг. Едкая, острая мята прожигает язык и нёбо. Он кашляет и дышит ртом. — Уходил бы ты отсюда, — тихо говорит менеджер, пока никто не видит их. — Я думал, мы уже собираемся, — он кладет голову ей на колени, подставляя под пальцы висок, — я еще пару часов хотел посидеть в эфире. Менеджер тихо вздыхает. То есть не менеджер — поправляет себя Сынмин — администратор. Администратор студии, где он работает. Менеджер был в какой-то другой жизни, сто восемь четвертых апрелей назад (сто тридцать шесть). Числа сбоят. Поначалу ему еще казалось, что часы идут, а не только делают вид, и он обманывался почти месяц, обивал пороги, поддерживал связь, что-то делал — теперь не вспомнить. Студия была временной мерой. Он считал дни и шаги. Иногда пять за раз, иногда ни одного. Иногда время и вовсе переставало существовать, обходило вокруг, как стрелка часов. Разложив игрушки, администратор задерживается в комнате. Сынмин переодевается, повернувшись спиной. Сегодня на нем кроп-топ и короткие шорты. Он выглядит несовершеннолетним. А завтра станет холодным денди, потому что так попросил постоянник. Еще тот просил разрушить его, и значит, завтра Сынмина ждет долгий приват. Это хорошо, особенно с тех пор, как он поднялся в топе и поднял расценки. Сегодня он почти не будет работать с бесплатным чатом. — Тебе не нужно делать этого, — говорит администратор. — Разве нуна не должна, наоборот, меня уговаривать? — Сынмин смеется, складывая вещи за камерой. Садится на диванчик. Настраивает обзор. Выбритые по привычке ноги мягко сияют под рассеивателем света. Наносит масло для губ на тинт, и губы становятся леденцово-конфетными. Опять будут просить называть себя шлюшкой Минни — дался всем Ким Сынмин. Группа развалилась, распалась, кончилась. Нет никаких Stray Kids, и они никогда не вернутся. Хенджин в клинике, Минхо в школе танцев, Чанбин в фитнес-центре, Чонин пошел в институт. Их больше нет. И Сынмина нет тоже. Есть только Сладкий Клод, готовый за токены выполнять желания своих мемберов, — прайс-лист на страничке, пожалуйста, будьте со мной поласковее. Он смотрит на администратора. — Что-то еще? — и это грубо, он знает. Нуна складывает на груди руки. — Ты выгорел, — говорит она, — работа должна оставаться работой. Работа никогда не остается просто работой, когда это единственное, что у тебя есть. Когда ты айдол. Когда ты вебкам-модель. Когда ты не то Ким Клод, не то Сладкий Сынмин. Он говорит: — Ладно. От хлопка дверью поставленный свет дрожит. Сынмин сидит перед камерой, держа мышку на кнопке «Войти в эфир», и выглядит хорошо: кроп-топ показывает пресс, волосы уложены в подростковый пух. Чан тоже носит кроп-топы. Он писал ему все выходные, но Сынмин не открывал чат. Войти в эфир не получается ни с первого раза, ни со второго. Чан сидит под дверью его квартиры. В прада и с макияжем — а рядом дыра в полу. — Я узнал адрес у твоей семьи. Ты не рассказывал. Прими мои соболезнования. — М. Сынмин кивает и продолжает смотреть на него. — У тебя очень милая соседка. Она вынесла кофе. Чан показывает на щербатую старую кружку. Аджума рассыпает ей рис по пакетам из большого пластикового мешка. — Тебя вызывают в JYP. Сынмин до сих пор не знает, почему с ними расторгли контракт. Подозревал, что в этом замешаны Чанбин, Хенджин и Минхо, но не мог даже представить, во что конкретно они ввязались. Однажды всех просто вызвали к руководству и принесли контракты. Разные, как он понял потом. У него — расторжение без неустойки и много мелких подпунктов. Если разбирательства и проходили, то за закрытой дверью. Наверняка знал Чан, но он молчал, пока к делу не прилагалось его масляное желание пролезть глубже, чем следует. — Это из-за Хенджина? — спросил он тогда, — из-за наркотиков? Чан бросил в него снисходительную улыбку, но не попал. — Сынмин, это же индустрия. Тут принимают все, кто не пьют. Сынмин не пил и не принимал. И не прижился. Он вводит код, и дверь бьет Чана по голове. — Боже, ты что, живешь в гошивоне? — Это ванрум. — Здесь четыре квадратных метра! — С ванной и кухней — шесть. Это лучшее, что он мог позволить себе снять вначале. И потом. Часть денег отчислял матери, разбитой после после инсульта отца. Часть уходила на закрытие долга в больнице. Мама ничего не спрашивала, только плакала. Называла его Хенсоком, как деда, на работе не появлялась и, наверное, похоронила бы себя вслед за отцом, если бы не папина тетка. Сынмин в отчаянии молил ничего не делать с собой еще хотя бы год, чтобы он успеть выплатить все долги, и все равно от любого звонка окатывало ужасом — на похороны не было денег. — Тебе нужна помощь? — спрашивает Чан. И Сынмин думает: где ты был раньше, когда нужно было подписывать расторжение с JYP, когда пришлось подписывать контракт со студией, когда трясло от страха, что кто-то узнает, когда трясло от омерзения к тем, кто прячется за буквами ников. Когда нужна была помощь — где ты был? Помогал Джисону с записью сольника? Помогал Феликсу с карьерой модели? У Чана всегда было много связей — так где был Чан, когда Сынмин еще надеялся вернуться в индустрию? — Нет. Он не пускает его дальше порога. Закрывает дверь. Остается один.