Клетчатая рубашка

До пятницы время пролетело довольно быстро. Хотя для Хелмайн, по сути, каждый день ничем не отличался друг от друга, опять же – у нее не было никаких друзей или знакомых, с которыми можно было гулять, весело проводить время, ходить к озеру и сидеть на мосту, свесив ноги, считать звезды на небе и говорить о всякой ерунде. Она уже давно смирилась с тем, что в жизни ей этого просто не дано, и не тянулась к этому целенаправленно. Может, этому и было свое объяснение. Хелмайн не доверяла никому кроме себя, потому что по сути, больше никого и не было. После смерти матери еще при родах отец во всем винил свою младшую дочку, нередко поднимал руку за любую оплошность и выпивал, сопровождая все это громкими скандалами. Эдди, ее старший брат, тоже любил прикладываться к выпивке и проигрываться в азартные игры со своими друзьями. Так и пришлось ей выживать с этими двумя психами. Или может, она сама псих? Зашуганный, закрытый, желающий всем вокруг себя лишь дать под дых и ни о чем не жалеть? Заявить о том, как она ненавидит всех и вся? Но Брюгер не была таковой. Просто молчаливой, очень замкнутой девчонкой, которой на подсознательном уровне хотелось того же, что и всем ребятам ее возраста – улыбаться, дружить, гулять со сверстниками, а не тухнуть с учебниками на задней парте, любить в конце концов. Но, видимо, не в этой жизни. Решив, что все это проходит мимо нее, просто со всем смирилась, наблюдая, как все вокруг счастливы, а она просто...существовала. К внутреннему сожалению, на которое уже глубоко наплевать, у Хелмайн даже не было той самой подружки, с которой можно бы поговорить и посплетничать. Нахрена? Одной лучше. Ну есть да есть. Если не будет – мир бы не перевернулся. Но ее внутренний мир уже перевернулся С появлением его, нагло-улыбающегося-вечно-ржущего-такого-несерьезного-парня-по-имени-Том-Каулитц. С их первого «диалога» в столовой они больше толком и не общались. Разве что герр Фишер, черт бы его побрал, на правах еще и классного руководителя, рассадил взрывной дуэт Каулитц-Листинг и решил, что теперь Хелмайн будет сидеть за одной партой с Томом. В первом ряду на третьей парте. Ей, привыкшей к любимой последней парте, было сложно освоиться на новом месте. Впереди, где ты открыт к другим взглядам, где не можешь заняться порой тем, чем ты хочешь. Еще и с ним, продолжающим по-прежнему бездельничать на всех уроках и надувать пузыри своей ебанной жвачкой. И каждый раз как Хелмайн садилась рядом, слышала это самодовольное «Ну приветики». Дальше разговор толком не шел. Брюгер не понимала, почему рядом с Каулитцем язык настолько приклеивался, что не был в состоянии вымолвить и слова. Но уже настала пятница, а значит, день, когда они договаривались позаниматься математикой. Но как бы Хелмайн хотела, чтобы Том в своей типичной манере на это забил, чтобы ему вообще было похуй. Потому что она и близко не представляла, как ей предстоит возиться с этим бесноватым, неусидчивым и неуправляемым парнем, а еще тем более чему-то его учить, а именно ненавистным предметам. Думать об этом было еще сложнее, но Хелмайн ничего поделать не могла. Она жила мыслями, пропадала в них с головой или с наушниками в ушах и редко озвучивала их вслух, оставаясь по большей части немногословной. или на языке Тома, занудой. После второго урока девушка как обычно последовала в столовую, ощущая острую жажду. Осень стояла жаркая, солнечная, что для нее было не очень – в силу особенностей организма девушке часто становилось плохо, и нередко такие прогулки заканчивались солнечным ударом, диким ознобом, иногда и обмороком. А на здоровье ей было плевать по большей части. Опять же, живет да живет. А если нет, то никому плакать и не надо. Уж точно не отцу и не старшему брату. Заметив возле дверей беснующихся младшеклассников, учитель которых, по всей видимости, не видел этой детской вакханалии с кулаками и криками, Хелмайн подобралась ближе. На низком стуле сидел мальчишка и буквально хныкал, а его «друзья» уже куда-то умчались. Не то что бы Хелмайн любила детей, но сейчас ей было реально не все равно. Может, она могла бы кому-то помочь? Сделать что-то доброе и хорошее, пусть и для беспомощного, хныкающего ребенка? – Привет... – вкрадчиво начала она, присев перед мальчиком на колени, – Что случилось? Тебе помочь? Легонько положив ладонь на маленькую коленку в черных брючках, Брюгер потормошила юнца, закрывшего личико маленькими кулачками. – Они...они... украли мою вафлю, а я...я, – дрожал мальчик, всхлипывая, – ку-шать хо-хотел. Это были мои последние це-центы. Девушка невольно сглотнула от слов мальчика и уже злилась на его одноклассников. Боже, ну почему дети так жестоки? Почему нужно было так вероломно отнять несчастную вафлю, которых в столовой продают целыми пачками, именно у этого милого ребенка? Неужели он кого-то так обидел, что заслужил к себе такое обращение? – Как тебя зовут? – Меня Билл, – прохныкал мальчишка и аккуратно убрал руки от покрасневшего лица. – А меня Хелмайн, – ободряюще улыбнулась она и помогла ему привстать, – пойдем я тебе новую вафлю возьму? – Но мне совершенно нечем тебе отдать... Там были мои последние монеты, – поникшим голосом буркнул Билл. – Не страшно, мне несложно. Не хочется, чтобы ты расстраивался, – вздохнула девушка и буквально повела ребенка за руку в сторону прилавка с выпечкой. Хорошо, что очередь была небольшая, и удалось вполне быстро купить себе все, что хотелось. Билл буквально запрыгал от радости, когда в его ручках оказался новый сверток с любимой вафлей и как маленькое дополнение, вишневый сок, и на его лице расцвела искренняя, ребяческая улыбка. – Спасибо, спасибо! – он едва не повис у девушки на шее, подпрыгивая. А она в этот момент почувствовала себя такой нужной и...счастливой? Пусть и сотворила что-то очень мелкое, но зато сколько радости у ребенка. Присев за стол неподалеку и усадив Билла напротив, Хелмайн заметила, как в столовую вошла очень знакомая компания, где отчетливо виднелся он. Брюгер с Биллом, который уже за обе щеки уплетал заветную вафлю, сидели недалеко от двери, отчего не заметить с ходу было сложно. И снова этот похотливо-надменный взгляд уставился прямо на девушку, и единственным выходом было лишь вжаться в плечи и опустить голову. – Хм, ты снова от меня убегаешь, очаровашка? Неужели я такой страшный? – Каулитц оперся руками о стол, нависая прямо над своей «жертвой». страшнее ночных чудовищ твою мать «Жертва» хотела поднять глаза и что-то ответить, как парень резко изменился в лице и повернулся в сторону Билла, – А ты что, уже с моим братишкой дружбанишь? – ...Так это твой брат? – непонимающе отозвалась она, будто в голове резко зажглась лампочка, и ей протерли глаза на что-то мегаочевидное. – О, привет, Том! – мелкий резко оживился, но парень шикнул что-то наподобие «подвинься», и Биллу пришлось повиноваться, чтобы уступить место брату. Упав напротив Хелмайн, Том снова улыбнулся, потирая руки. – Да, именно этот оборванец и есть мой брат. – Эй, я не оборванец! – возмутился Билл с набитыми щеками. Девушка умилительно наблюдала за шуточной братской перепалкой и немного удивилась даже этому повороту судьбы – что всего лишь мальчишка, которому она хоть немного помогла, и являлся тем самым младшим братом Тома. Все опять пришло к этому бесу в мешковатой одежде. – Да уж, Билл, по сравнению с ним ты точно не оборванец, – решила пошутить Хелмайн, но видимо осознала, что сморозила полнейшую чушь, ощущая на себе пристальный кареглазый взгляд. ого у нее тоже есть чувство юмора? – Мне послышалось, или ты назвала меня оборванцем? О нет боже он не оценил шутку – Хочешь убедить в обратном? Хелмайн даже не предполагала, куда бы мог привести этот диалог, но судя по взгляду Тома, ничего хорошего ожидать не следовало. Парень помедлил с ответом, не ожидая того, что такая девчонка может бросить вызов ему? Точнее, он даже не знал, что ответить, ссылаясь на то, что сейчас тоже скажет какую-нибудь глупость. А просто так ложиться он не намерен. Решила взять на слабо самого Тома Каулитца? Задеть его самолюбие, благодаря которому его вся школа готова на руках носить? Хелмайн резко ощутила прилившую к щекам неловкость и была готова к очередной язвительной шутке, высмеиванию, гневу, чему угодно и невольно боялась этого парня. Он слишком непредсказуем и сам себе на уме. Взрывная, ходячая проблема. Ее проблема, ставшая кем-то наподобии ночного кошмара. Хорошо, что положение вовремя спас Билл. – Кстати, Том, а она купила мне вафлю... – Не понял, а с чего вдруг такой номер? – непонимающе хмыкнул Том, строго глядя на Билла, а затем на Хелмайн. – Ну... – Билл очевидно замялся, не желая рассказывать старшему подробности, – мне снова навалял Краузе, и его друзья просто отняли мою вафлю, а это были мои последние центы... и сок тоже купила мне она, – боязливо выдал мальчишка, улыбаясь девушке. – Я сколько раз тебе говорил, чтобы ты научился давать этим уродам сдачи, а? Или мне им мозги вправлять предлагаешь? Билл, ну ты же должен быть пацаном, а каждый раз одно и то же. Надо учиться защищать себя. У Хелмайн даже замерло сердце от такой речи старшего Каулитца. Хоть немного грубой, но о своем младшем братишке Том искренне заботится и хочет, чтобы у него все было хорошо, а обидчики не задирали. Она даже нашла это...милым. – Я не успел, они так быстро убежали. Но хорошо, что подошла она... Взгляд Тома заметно потеплел, а его улыбка уже не смотрелась так приклеенно и наигранно. – Да, мне было неслож... – начала девушка, как ее тут же перебили. – Надо же, какая добрая девочка, – и она не могла понять, было ли это сказано с сарказмом или... что ей думать-то вообще? – Спасибо-то хоть сказал? – снова это псевдо-строгое выражение лица. – Дааа! А кстати... Это твоя новая подружка? – не затыкался черноволосый мальчишка, уже прожеваший свою вафлю. интересно, а что он ответит? – Можно и так сказать, – повел бровями Том, улыбнувшись уголком губ. Что ж, если можно и так сказать, то на этом спасибо. Хелмайн сама по себе одна большая «можно и так сказать». Интересно, а как называется состояние, при котором человек тебя бесит, но одновременно вроде как симпатичен, но все равно хочется его ударить? может, шизофрения? *** На следующих переменах они не общались. Каулитц лишь продолжал ходить от одной парты к другой, то опускал какую-нибудь шуточку с Георгом, то кокетничал с одноклассницами, которые были этому даже рады, сидя на партах и накручивая на палец пряди. Тошнота. Хелмайн всего лишь сидела на своем, хотя уже не своем месте, а за одной партой с Томом, который на данный момент, разумеется не сидел тут. Оторвавшись от бездумного обведения ручкой клеточек в тетради, она посмотрела чуть в сторону и наткнулась на развалившийся на парте приоткрытый рюкзак своего «соседа». Учебник по социологии, наушники, фантики... презервативы? Девушка едва не засмеялась в голос, невольно краснея и прикрывая рот рукой, отводя взгляд в другую сторону. Подглядывать в чужие сумки нехорошо, и на секунду ей даже показалось, что это была та самая пачка. Не показалось. альфа самец блять а зачем она об этом думает? Но, по крайней мере, день выдался не таким уж и дерьмовым. На сердце было еще тепло от искреннего взгляда мальчишки из столовой и его объятий за такую мелочь, как вафлю. Хелмайн, будучи ребенком, вообще не знала, что такое объятия, доброта и вообще счастливое детство. Но может ей просто захотелось сделать приятно этому беззащитному мальчишке в полосатой кофте, который по иронии судьбы оказался тем самым младшим братом этого придурка. «Придурок», когда все уже собирались расходиться после уроков, внезапно подошел сзади и со всего маху накинул свою руку на плечо Хелмайн. От такой неожиданности она вздрогнула и едва не вскричала, восприняв этот жест как грубое нарушение своего личного пространства. – Ну что, идем, сладкая? Так, только держи себя в руках, не обращай внимания. – Я, кажется, просила тебя меня так не называть, – коротко ответила Брюгер и поспешила убрать со своего плеча тяжелую руку, но Томас был сильнее. – Да ладно тебе, я просто хотел сказать, что пошли. Дома никого нет как раз, а Билла из школы тетя заберет и в музыкалку отведет, – уже серьезнее произнес парень и цыкнул жвачкой во рту. Они вышли из школы. На улице стояла безоблачная погода, и из-за яркого солнца Хелмайн надела на себя любимую синюю бейсболку козырьком чуть вбок. Может, смотрелось немного странно, но ей самой нравилось. Как будто бы и в ней было что-то пацанско-хулиганское, но все это не более чем выдумки. Ей просто хотелось обезопасить себя от очередного солнечного удара, и кепка в ее арсенале стала уже чем-то обязательным. На крыльце школы Каулитц стал давать всем доузьям пять ладошкой, напоследок толкнув Георга в плечо. Он, в свою очередь, безучастным не остался, и завязалось что-то наподобие шуточной потасовки со смешками и вскриками. Хелмайн просто закатила глаза от этого «зрелища» и остановилась, ожидая, пока этот ребенок-переросток вдоволь наиграется. да да, она очень серьезная. такая серьезная, что Тома аж тошнит. – Оу, милая кепочка! – с широкой улыбкой заявил Том, когда снова подошел к девушке, и они направились в сторону его дома. – Спасибо. Ей показалось, или это был первый в ее адрес комплимент? От него? – Не видел еще девчонок в платьях, на каблуках и... В бейсболке, – не унимался он, а Хелмайн хотелось еще сильнее закрыть лицо волосами. Лишь бы не встречаться с ним взглядом. – Что, настолько все туго с воображением? – не осталась она в долгу, – представь себе, мне нравится так ходить. – Да почему туго! Просто воображение лучше работает, когда девчонки вообще безо всего, например... – Том! В ответ на ее раздражение он снова заржал, а девушка лишь вздохнула, поняв, что никакой интеллектуальной беседы с ним выстроиться не может. Они шли по городу, двигаясь в сторону элитного частного сектора, где обычно жили всякие богатеи, а не как сама Хелмайн, в шестнадцатиэтажном муравейнике. Каулитц еще что-то болтал о предстоящем матче по волейболу, лишь бы просто, как заключила Брюгер, потереть язык, потому что видимо у парня в геноме было заложено – болтать без умолку. Сама она всего лишь молчала и изредка кивала головой, делая вид, что слушает. После очередного бреда с его уст, по мнению девушки, Том резко посерьезнел и заявил: – Кстати, спасибо, что выручила братишку... Я тебе благодарен, – безо всякого ехидства во взгляде повернулся он к ней. – Не стоит, тем более с твоей стороны, – кивнула она, – я не могла поступить иначе. Подумаешь, вафлю купила. – Не обесценивай свой поступок, – осадил ее Том, чем очень удивил, – Просто Билл у нас такой... Он не слабый, не глупый, но постоять за себя совершенно не умеет, сколько бы я его этому не учил. Просто переживаю за пацана, что он так и будет тряпкой над которой все будут потешаться и чего хуже, издеваться еще и физически. Хелмайн слабо улыбнулась на его реплику, и даже как-то по другому взглянула на Тома. Сейчас он был... Каким? Настоящим? Бесхитростным и без своих тупых шуточек в лексиконе? И даже искренним, когда речь зашла о младшем братике? – Он просто еще ребенок, и всему научится. Я бы на твоем месте научила его не «давать сдачи», а защищаться словами, это может быть намного больше, чем кулаки. Дети в этом возрасте очень чувствительны и ранимы. – Вижу, ты у нас еще спец и по воспитанию детей? Похвально. А вот и ядовитый сарказм вернулся. – Нет, просто по опыту знаю. Это очевидно. А не так, чтобы ломать скелеты и бросаться на других с костями. Том заметно изменился в лице и цыкнул. – Все мне этот случай припоминать будут, да? – Ты же привык быть звездой школы, так имей в виду, что все знают твои «подвиги», – безо всяких эмоций бросила Хелмайн. – Ммм, завидуешь? Том отворил калитку, за которой была большая территория с множеством клумб, дорожек и кустов. Шикарный двухэтажный дом ничем не выделялся из других, потому что в этом секторе были все такие. Хелмайн не могла предположить, что семья Каулитц была настолько богатой, чтобы позволять себе такую роскошь, и не знала, чем занимались родители Тома. Современный интерьер, дорогая мебель, простор, светлые тона буквально очаровали остановившуюся в дверях девушку, оглядывающую коридор и гостиную за аркой. Да уж, не то что ее конура с ободранными местами обоями и невыветриваемым неделю алкогольным запахом. – Ну и че мы застыли? – Каулитц прошел дальше и обернулся, увидев как девушка еще топчется на пороге. – Вообще-то думала, что гостей пускают первыми, – слабо улыбнулась она. – Твою мать... – Том закатил глаза и вернулся обратно, помог снять с плеч плащ и повесил его на крючок, – обувь можешь не снимать, мы так ходим и всем насрать. – Серьезно? – для такого шикарного дома Хелмайн нашла это полнейшим нарушением всех правил банальнейшего приличия. Том провел ее в кухню, такую же огромную и светлую, где было невероятно чисто, как будто это не жилой дом, а витрина из «икеи», куда все заходят пофтокаться и потом выкладывать это со словами а ля «смотрите, что купил». – Что нибудь будешь? – Предложения? – Ммм, – Том изобразил мыслительный процесс на своем лице, встав у тумбы с чайником, – Чай, кофе... – затем заметно понизил голос, – Меня? Хелмайн, уже привыкшая к таким приколам, не хотела никак реагировать, присела на ближайший стул и закрыла рот рукой, подавляя смешок. – Очень смешно. Я ничего не буду. – Жаааль, – наигранно протянул Каулитц, наливая себе что-то в кружку, а затем снова изменил интонацию, – слушай, я реально не понимаю, как ты живешь без чувства юмора, это же так скучно. – Для кого-то в роде тебя жизнь это сплошной праздник, а для меня – нет. Еще вопросы? – Не хотел бы я быть на твоем месте... Том вернулся к столу и поставил, к удивлению, девушки, две кружки, но она даже не притронулась. – Что, боишься, что насыпал туда отравы? – ехидно в своей манере хмыкнул он, отпивая и видя, как девчонка стеклянным взглядом пялится в кружку с простым зеленым чаем. – Виагры, например? – Хелмайн попыталась выдать что-то юморное, а парень лишь громче заржал с этого. – Верно мыслишь, детка, сперва напою, а потом свяжу и выебу, – сквозь смех выдал он, едва не стирая слезы и как отбитый, стукая ладонью по столу. Девушка ощутила, как стремительно краснеет. Не ведись на его провокации, блять – Ха, ха, ха, – по слогам отчеканила, но к кружке так и не прикоснулась. – Ты всегда так односложно отвечаешь? – парень скривился, уже приходя к выводу, что его шуток гостья не сечет. – Вполне, а что не так? – Просто не очень люблю неразговорчивых девушек. – Поэтому хочешь, чтобы все было только по-твоему? Чтобы ты любил, чтобы тебе нравилось? – Расслабься ты, я же пошутил... – пошел на попятную Том, отпив еще раз. И почему-то ощутил за собой легкую вину. – Да, но мы собрались, чтобы не шутить, а чтобы заняться делом наконец, – она уже не выдерживала. – Ну давай! Делай меня такой же умной, как и ты. Достав все учебники и тетради, даже одну свою, самую толстую для дополнительных конспектов, Хелмайн даже не знала, с чего начать их занятия. Стала объяснять все буквально по частям, по слогам, чтобы в Томовой голове хоть что-то отложилось, но выходило пока что так, как она и предполагала. Парень ничерта не запоминал, закатывал глаза, и Хелмайн уже не знала, как сдерживаться. И старалась не пялиться на это наигранно-сосредосточенное лицо, на эти скулы, дергающийся пирсинг, лежащие на плечах черные косицы, шоколадные глаза, поедающие взглядом различные примеры и графики, нихуя ему не понятные. Вздохнув, девушка перелистнула страницу и еще раз показала пример решения одной из наиболее простых задач, даже без последующих действий. Чтобы просто он научился самому базовому. Но опять все запорол, задав тупой вопрос «почему при умножении на ноль получается ноль». Почему хотелось одновременно ему врезать за эту тупость и... а что еще сделать? *** Они уже переместились в комнату самого Каулитца, где и, как было ожидаемо согласно его раздолбайскому подходу абсолютно ко всему, царила полнейшая вакханалия. Нагроможденные на столе книги, журналы, листы, еще какой-то хлам, на кровати валялись пачки от чипсов и мармеладных монстров, скомканные футболки видимо, не знали, что такое шкаф или комод, и просто раполагались на полу согласно «художественному замыслу», как деловито подчеркнул Том. Сев за стол возле окна, парень кое-как расчистил место и даже сам начал задавать вопросы по заданиям, что Хелмайн немного обрадовало. Неужели ее труд не прошел зря? Поняв, что закатывать глаза бессмысленно и материть его про себя тоже, она просто исправляла какие-либо ошибки, попутно объясняя где и что не так. И Том даже кивал головой, запоминал, разумеется, не без словесного пинка, и спустя пару часов мытарств даже сам с горем пополам решил одно задание. У девушки немного потеплело внутри, ей хотелось видеть отдачу и искреннюю заинтересованность, и она старалась объяснять как можно доходчивее и доступнее. может он не такой уж и тупой, и не все так безнадежно Спустя еще какое-то время концентрация внимания уже притупилась, и уже обоим захотелось отвлечься. – Ну, хоть что-то ты запомнил? – с надеждой отозвалась Хелмайн, закрывая тетрадь, где его размашистым почерком были набросаны и местами перечерканы некоторые квадратные уравнения. – Нууу, думаю да, – почесав затылок, зевнул Каулитц и приподнялся с места, – слушай, давай че-нить другое поделаем, ну там, не знаю, кино какое-нибудь посмотрим, или в приставку поиграем... Хотя, ты наверное, не играешь в приставку. – Все верно. Не играю, – кивнула девушка, – потому что у меня ее и не было никогда. – Капец, – Том фыркнул, – как же ты живешь, а? – Не знаю, как-то. – О, я придумал! У меня есть классная апельсиновая тема, хотяяя... Для чего-нибудь покрепче ты наверно сильно невинная и правильная, – снова этот ухмылистый оскал. Хелмайн хмыкнула, уже хотела воспринять это как оскорбление, но проявила ответный интерес. – Что еще за... «апельсиновая тема»? Она повернула голову и увидела, как Каулитц подошел в угол возле небольшого дивана в комнате и открыл...холодильник? богато живет мальчик Поставив два стакана на стол и одну бутылку какого-то апельсинового коктейля с низким градусом, Том присел рядом. Расслабиться – самое то, как заверил он и открыл бутылку, разливая оранжевую жидкость. – Можешь спокойно пить, она была закрыта, хах, – фирменная усмешка вновь заиграла на его лице, – ух, классно, а то я уже мозгами поплыл после этой всей мути, – протянул он, когда отпил. Хелмайн покрутила в руке стакан и слабо отпила оттуда, осознав, что ей очень нравится. Легкий привкус, и горечи почти не чувствуется. Не то, что отцова водка. Гольный дешевый спирт. – Разве там есть чему плыть? – не удержалась девушка от встречной шутки, наблюдая, как Том забавно застыл со стаканом возле губ. – Бля, ну ты язва, а! – От язвы слышу, – Хелмайн отпила еще. И они впервые вместе засмеялись, непринужденно и так синхронно. Девушка сделала вывод, что смеется больше не с самих шуток, а дикого ржача Каулитца, похожего на звук визжащего тюленя. ого, она тоже может быть живым человеком? Они пили дальше и болтали о какой-то прочей ерунде, о школе, Том придумывал учителям тупые клички и сам же с этого тащился, а Хелмайн не заметила, как стала хихикать с его шуток. В бутылке оставалось еще немного апельсинового коктейля, но на две порции бы не хватило, и Том любезно отжалел остатки гостье. – Теперь ты уже не кажешься такой занудой, кепочка, – вальяжно развалился на стуле Том, широко расставив ноги и допивая свой остаток. – Кепочка?.. – стоп, как он ее назвал? – Да, а что, по-моему, мило звучит, – парень заулыбался, и в этот момент, в свете от окна, не выглядел как-то ехидно. Не смотри туда – Кстати, а я вот все думал... Ты сказала что-то про «свой опыт», когда мы про Билла говорили. Что имела в виду? – То есть? – девушка ощутимо напряглась. – Что кулаками дела не решаются, все такое... И что жизнь для тебя не праздник? Нет, ну если конечно не хочешь, не настаиваю, но просто хочу узнать тебя получше...кепочка. Он что, искренне интересуется ею? – Просто в моей семье рукоприкладство это норма. Но для меня лично – нет. Не хотелось бы, чтобы еще и дети били друг друга. На этом все? – выдохнула Хелмайн, желая закрыть неприятную для себя тему. – Оу, понял. Поэтому ты такая зашуганная? Черт возьми, заткнись – Я не зашуганная, – отрезала Хелмайн, ставя стакан на стол и отворачиваясь, – просто я не понимаю всех этих веселий, какими живут такие, как ты. Шутки, пьянки, гулянки... Мой батя и брат безостановочно пьют дома и дружков своих приводят, а мне с этого тащиться? Просто держу себя в руках и сохраняю дистанцию. Что не так? Том на мгновение замер, а затем решил приблизиться к девушке. – Эй, слышишь, я не хотел тебя обидеть. – Все нормально. ее коронное «все нормально» Мужская ладонь норовила снова лечь на плечо девушки, но та резко дернулась. не трогай – Ладно, ладно, я понял, не дуйся. – Я не дуюсь. Неловкое молчание ненадолго повисло в комнате, но Том решил прервать его первым. – Кепочка, ну тогда... Давай я что-нибудь тебе расскажу. Например, про любимые фильмы. Какая банальщина, господи. – Держу пари, твои любимые фильмы что-нибудь из разряда тех, что обычно продают в закрытых магазинах для взрослых, да? – подколола Хелмайн, ощущая, как градус внутри немного повышается. – А что, разве это плохо? – брови метнулись вверх, и на губах снова расцвела эта ехидная красивая улыбка. а что вообще такое плохо? – У тебя все склоняется к теме ниже пояса? – девушка усмехнулась, отпив еще немного. – У меня? Ты вообще-то первая начала! – забавно возразил Том, всплеснув руками. – Я не знаю, как так получилось. Просто для тебя этот жанр идеально подходит! – Что, проверяла? Или... – снова этот низкий, уже пьяненький голос, – Хммм, похоже, в тихом омуте действительно черти водятся! – Ничто и нигде и не водится. Я просто пошутила, – жалкая попытка отмахнуться от этого пристального кареглазого взгляда. – Ты что, никогда не целовалась даже? Вот это вопросы. – С парнями – нет. – А с девушками? – Том, блять... – она закрыла уже побагровевшие от смущения щеки руками. – Мне интересно! – Тебя точно в детстве головой об пол не роняли? – Да расслабься ты, я пошутил, – широко улыбнулся Каулитц и погрузил в рот последние капли из бутылки, – Так значит, не целовалась, да? – Нет, и не надо было. Допрос окончен? – А хотела бы? – уже пьяненько хихикнул Том, не спуская взгляда с женских плеч. – С кем? – по мнению парня, Брюгер откровенно тупила, чем больше забавляла его. недотроги всегда такие охуенные, а стонут-то как, когда сдаются... – А кого ты здесь видишь кроме меня? – намеренно понизил он голос, слизывая с губ апельсиновый привкус. Парень оказался увереннее и проворнее, введя Хелмайн в состояние шока, оцепенения, анабиоза. Полного выключения, как это бывает во время неполадок в электросети. Вырубило. Прибило. Оглушило. Том всего лишь подобрался ближе, непозволительно ближе и нагло накрыл ничего не успевшие возразить губы поцелуем. Прежде Хелмайн никогда не испытывала таких ощущений, изнемогая от жара под ребрами, дрожи в ладонях и тумана в голове. Сердце застучалось как исступленное, норовя покинуть тело вместе с остатками здравого смысла, логики, и прочего напора, приказывающего немедленно остановиться. Но она не могла. Не могла и не хотела это вещи разные, дура Пара бусинок в нижней губе прикоснулись к коже, и тело словно окатило ледяной водой. Бьющее под солнечным сплетением непонимание, смешанное с... удовольствием? размыло мутной водой очертание вокруг, погасил свет, вынудив лишь поддаться этому поцелую. Мужские руки плавно опустились на ее плечи, а порыв становился все глубже, чувственнее. На языке уже витал вкус выпитого апельсинового алкоголя, и девушке даже показалось, что она вновь почувствовала эти шипучие пузырьки у себя во рту. Каулитц настырно углублял поцелуй, даже не думая отступать, а Хелмайн с ужасом поняла, что отвечает ему. Хулиган и тихоня. Какой прекрасный дуэт. или может, это все дурацкая алкогольная бурда внесла такой сбой? Что там пишут в книжках про дурацких бабочек из живота? Может, это совсем не бабочки. А множество невообразимых и головокружительных, сводящих с ума чувств, рождающихся диким трепетом на дне ее вытрепанной, пустой, такой неживой души? Тех самых, за которые она уже себя ненавидит. За эту позорную для нее слабость. Или боязнь. Встречный импульс, поселившийся на подушечках пальцев, подталкивал к мужскому телу, а обоняние тонко уловило аромат приятных духов. Легкий, ненавязчивый, словно ставящий финальную печать в этот безумный порыв. Что теперь вспоминая этот аромат, будет вспоминать и эти губы. Кольцо лишь провоцировало на новый запал такой приятной дрожи, пробирающей тело от макушки до кончиков пальцев. Под которыми уже чувствовалось что-то мягкое. Такое, похожее на черную змейку. Девушка была уверена, что все эти «змейки» под ее ладонью усыпляли ее смертельным ядом, тяжелым и обездвиживающим. Его губы до невозможности мягкие, горячие, уже так осторожно ласкавшие ее, совсем неопытные и немного потрескавшиеся. Позволившие впустить его шаловливый язык в свое прежде никому недоступное пространство. Пряча в самый темный чулан свои желания, Хелмайн с ужасом поняла, что не хотела бы, чтобы это заканчивалось. Будто цепляясь за спасательный круг в глубоком море, ухватилась за футболку на его плечах, чувствуя кожей мягкие косички и узелок повязки на затылке. Протянутые к ее лицу пальцы били сильнее любого высоковольтного разряда, забирали в свое одурманивающее безумие. Поцелуй становился все грубее, настырнее, развязнее, размыкающий женские губы сильнее, чтобы скользнуть между ними и забрать такое важное первенство. Видимо, не слухи. Том Каулитц определенно может сделать приятно любой девушке. Пусть и такой зануде, как Хелмайн. Оторвавшись друг от друга за нехваткой воздуха, каждый отвел взгляд. Она – в пол, он – наоборот пытался смотреть на эти обрамлявшие девичье лицо распущенные русые волосы, но почему-то не мог. Неужели и ему знакомо такое чувство, как неуверенность? Хелмайн инстинктивно дернулась, слизывая с губ остатки этого дикого поцелуя и будто вернулась к жизни. что за пиздец только что был? – Неплохо неплохо, кепочка, – улыбнулся Каулитц, все же метнув взгляд на девушку, внутри которой разрывались два чувства: бушующее удовольствие от поцелуя или же невозможная, еще большая ненависть к этому придурку, – Я бы даже сказал, целуешься офигенно. Видимо, не все с тобой потеряно. Да как он вообще посмел? Жгучая боль, даже обида зашевелились под ребрами, материализовавшись в непомерную злость. Не все потеряно, значит! А может, ему просто захотелось и ее «протестировать», как всех других девчонок? Хелмайн не хотела этого знать и даже думать, избегая пристального кареглазого взгляда с отведенной в сторону головой. От стыда. От невообразимой ненависти в первую очередь к себе, потому что позволила такую слабость. И именно перед ним. Но черт возьми, это было чертовски приятно. И она бы обязательно повторила, но только на трезвую голову. Притом, что инициатором был именно он. – Заткнись, блять, – зло процедила девушка и подняла голову. От стен эхом отразился содрогнувший мужскую щеку удар, казалось бы, от хрупкой ладошки. За считанные секунды девушка просто взяла в охапку свои вещи и даже не успела ничего понять, как выбежала из комнаты Каулитца. Из его дома. Прочь, прочь, подальше. Чтобы не видеть этих наглых карих глаз, которые постепенно утягивают ее в какое-то дерьмо. Которое ей нахуй не нужно, но так отчаянно орет, оглушительно воет где-то внутри.