Клетчатая рубашка

Дни бежали довольно быстро, что не успел никто оглянуться, как уже и неделя прошла. И удивительно, что Том стал чаще разговаривать о чем-нибудь со своей соседкой, а та, в свою очередь, радовалась этому... или нет? Или почему каждый раз она по-дебильному закрывала лицо волосами, чтобы не показывать блядски краснеющих щек? о нет о нет о нет да что ты в нем нашла-то Помимо этого, Том по-прежнему ржал о чем-то с парнями, шутил про мелкий член какого-то чувака из баскетбольной команды, а в конечном итоге опять жаловался на то, что Билл снова просрал все карманные деньги на конфеты и «прочую херь, от которой у него аллергия». какое разнообразие тем для разговора Дома Хелмайн почти не выходила из своей комнаты, чтобы лишний раз не сталкиваться ни с отцом, ни братом. С той ночи, в которую, кстати, Том не мог заснуть по вине Хелмайн, его не оставляло это странное чувство. Он помнил, что не сомкнул глаз и смотрел в слабом свете ночника на сгорбленную на диване женскую спину. В его рубашке. И не представлял, как такое хрупкое создание может жить в такой атмосфере, пропитанной ненавистью и жестокостью по отношению к самому ближнему. Он знал, что жалость – отвратительная вещь. Хотя, Тому никогда и не приходилось никого жалеть, но сам он отдавал себе отчет в том, что это... низко? И не для него самого, а для девчонки, которая в таком ужасном виде заявилась к нему с синяками на коже. Помнил, как просидел рядом с ней, может, час, может два, испытывая непонятное жгучее чувство в районе груди. И даже как наутро она боялась выйти из комнаты, думая, что ее заметят его родители. Но их дом был настолько огромен, что переживать об этом почти не стоило, а в случае чего, Том бы «отмазал». Хотя, герр Каулитц-старший был против того, чтобы его раздолбай-сын приводил девчонок домой. Но Том не был бы Томом, если бы не шел против кем-то установленных правил. *** Хелмайн оторвала ладони от гудящей головы и выпрямилась над партой. Прошлым вечером Эдди снова вернулся с какого-то корпоратива, что даже на ногах не стоял, и, как обычно, долбился в комнату сестры, кидая матерные слова. Девушка быстро закрыла комнату на ключ и забилась в самый угол, и в конце концов, ее безумный брат отстал от двери и уснул прямо в гостиной в уличной одежде. Выдохнув, она взяла ручку и записала на полях в тетради дату и тему урока, глядя на доску, как обратила внимание на толпящихся одноклассников. Причина ее невероятного испанского стыда ржала с чего-то с Листингом, как обычно, и после того, как парни подвинулись, Хелмайн увидела «рисунок». конечно, рисовать сиськи мелом на доске – чего еще можно ожидать от этого идиота? Но зато как только в класс вошел герр Фишер, все сразу засуетились, а Георг сразу стер Томово «художество» под его недовольные возгласы. Хелмайн уже хотела отметить этот день красным в календаре – Том с горем пополам решил задачу у доски, пусть частично и местами ошибаясь, но прогресс был заметен, и это заметил даже учитель. – Вижу, ваши занятия с Каулитцем дали первые результаты, так ли, Хелмайн? – обратился он к девушке, открывая журнал. По классу прокатилась волна смешков, в частности, от парней. Конечно, для них эта фраза прозвучала двусмысленно. – Д-да. Я начала с базовых примеров, – быстро протараторила девушка, стараясь не краснеть от смешков еще больше. Том, тем временем, нарочно медленно водил по доске мокрой тряпкой, чтобы потянуть время, а затем присел на свое место. Рядом с ней. *** Хелмайн ненавидела уроки физкультуры. Точнее, ей было комфортно, если можно было увильнуть ото всех занятий и сидеть на «скамье запасных» и просто молиться, чтобы эта тягомотина кончилась поскорее. Но не сегодня. Дурацкая разминка, а потом тошнотворный для нее матч по волейболу еще и с параллельным классом, не вселяли ничего позитивного. Девчонки, конечно, приготовились заранее, зная, что там будут все нравившиеся им парни – распущенные волосы, обтягивающие одежды, все эти «случайные» наклоны для привлечения похотливых взглядов. Хелмайн хотелось только засунуть два пальца в рот и проблеваться от такого зрелища. конечно, сама она во всем «скромняшском», в футболке с дурацким рисунком котиков Хотя, не всем так казалось. Во время распределения на следующее упражнение какой-то парень из параллельного класса просто подошел сзади и без зазрения совести стукнул Хелмайн по заднице. – Ооо, детка, я тебя не видел тут раньше. Зачетный бампер, – пропел этот рослый блондин буквально охреневшей девушке на ухо. Оцепенение сменилось шоком, и она быстро вырвалась из его хватки. – Руки! – А по тебе не скажешь, агрессивная какая... – блондин состроил противную гримасу, чем вывел девушку из себя, – сопротивляется еще. Ну ничего, мы это исправим, – усмехнулся он и потянул девушку за запястье. – Отпусти меня, черт побери! – завопила Хелмайн уже громче, а сзади, как назло, мерзко хихикали. Хватка блондина была намного сильнее, и девушка лишь уперлась лицом в широкую грудь. – Ты же сегодня свободна после школы, да? – хуже всего этого для Хелмайн было наблюдать, как некоторые достали телефоны и снимали это отвратное зрелище. – Пс, – шикнул кто-то сзади, – Она же сказала, что не хочет, Кайл, съебись по-братски. Том. – Пфф, с каких это пор тебя это ебет, Каулитц? Уж не скажешь ли ты, что это – сделал блондин акцент на последнем слове, – твоя новая? Неужто имел неосторожность увести телочку самого Тома Каулитца? – гадко хихикнул Кайл, а Хелмайн пыталась вырваться, уже мысленно благодаря своего «спасителя». – Смотрю, туго доходит до тебя, да, – Том подошел ближе, – я сказал, съебись. Хелмайн отстранилась и встала чуть подальше, предчувствуя нечто неладное, а толпа продолжала хихикать и буквально ожидала «хлеба и зрелищ». – Не то че? – Кайл выпрямился, и ростом стал ненамного превосходить Тома. – Не то придется объяснить по-другому, – Каулитц толкнул блондина в грудь так, что тот отшатнулся на два шага. Из толпы завизжали пара девчонок, когда в лицо Тома приземлился ответный кулак, однако он не собирался останавливаться. – Ах ты сука, – выругался Каулитц и нанес удар парню в живот, отчего тот скрючился. Хелмайн прикрыла рот рукой, наблюдая за всем этим действием и понятия не имея, что делать. Удары в челюсть, в грудину смешались в едином хаосе, из которого сыпались нечленораздельные звуки и ругательства. Толпа засуетилась. Георг и Густав полезли разнимать уже по-настоящему дерущихся парней, оттаскивать на себя Тома, в то время, как к Кайлу тоже подбежали два парня, по всей видимости, тоже его друзья. – Эй эй, хватит, парни! – встрял Листинг, встав между ними и раскинув руки в стороны, убеждаясь, что больше никто никого не покалечит. – Ты ублюдок, Каулитц, мать твою! Ты мне нос расхуярил весь! – Кайл действительно держал возле лица ладонь, окрашенную алыми пятнами, и морщился. – Нахуй пошел! – не остался в долгу Том, вырываясь из сдерживающей хватки Шеффера. Раздался оглушительный звук от свистка. Все сразу замолчали, а Том шумно шмыгнул носом, проведя ладонью по лицу и убеждаясь, что щека нефигово болит после удара. – Что это еще такое?! – взревел учитель, осматривая ситуацию, – Совсем уже страх потеряли! Картина маслом – Кайл, усаженный на скамью с запрокинутой головой и кровоточащим носом, его друзья, держащие наготове салфетки, охреневшие взгляды одноклассников, и Том, знающий, что сейчас в очередной раз будут полоскать мозг. – Так, Каулитц, живо к директору! И за сорванный урок ставлю вам «неуд». А вы, Ланге, сейчас же следуйте в медпункт, – пытаясь унять переполох, отчеканил учитель и буквально «выставил» буйных учеников за дверь спортзала. отлично, теперь Том главный виновник. хотя, главная виновница с бешено бьющимся сердцем стояла где-то позади, молясь, что ее не заметят и никто про нее даже не вспомнит. И хотела убежать. – Я уже даже не знаю, какое по счету это происшествие только за эти два месяца, – сухо начал директор, глядя на Каулитца, – Томас, мы говорили с родителями о вашем поведении, но вижу, вопрос дисциплины по-прежнему для вас на последнем месте, – уже повысил голос, но парню было безразлично. – Он первый к ней полез, – со злостью выплюнул Том в свое оправдание, – я не мог остаться в стороне! – Если по вашей вине у герра Ланге будут осложнения, мы будем обсуждать этот вопрос по-другому. – Но сейчас ведь их нет! Что вы из всего проблему делаете? – раздраженно фыркнул парень, поерзав на стуле в кабинете директора. – При всем уважении к вашему отцу, Томас, вы должны видеть границы и понять, что в вашем возрасте конфликты решаются и другими методами, не только силой. Мы уже говорили с вами об этом, и я надеялся, что вы усвоите все прошлые замечания. – Этот урод по-другому и не понял бы. – Обойдемся без оскорблений. Значит так, еще одна жалоба на вас, и мне придется принять меры. Вы самый проблемный ученик на моей памяти, а я работаю в школе уже двадцать пять лет, – категорично произнес мужской голос, надеясь на понимание со стороны подростка. Том лишь блеснул нагловатой улыбочкой, вставая со стула и следуя к двери. – Принимайте что хотите. Я остаюсь при своих принципах. – Мы с вами еще не договорили, Томас! Дверь в кабинет директора закрылась, и Том пошел в сторону столовой. Сейчас ему не требовались ничьи взгляды и реакции одноклассников, пусть даже среди них будут и возгласы «Вау, красавчик», «заткнул как надо», и другие. Не хотелось видеть даже лучших друзей, Георга и Густава. Хотелось впервые за такое долгое время побыть в одиночестве, хотя Том никогда не знал, что это такое. Всегда шатался по школе с кем-то, пуская свои дурацкие шутки и разговоры о ерунде. Точно синяк останется – подумал Каулитц, когда поправил на лбу повязку и оглядел правую щеку в экране телефона. Впрочем и похуй. Шрамы украшают мужчину. Сев за самый дальний столик вместе с пачкой сока, парень уставился в окно. Хелмайн все еще трясло от произошедшего. Бродя по столовой в поисках подходящего места, она искала свободный столик, как увидела очень знакомые очертания практически в самом углу помещения. Огромная толстовка, повязка на лбу определенно вписывались темным пятном в эти стены, и девушка, держа в руках стакан, даже замялась. Рядом с ним никого нет, что очень нетипично для Каулитца. – Том? – она несмело подобралась ближе, пытаясь вырвать его от созерцания неба в окне. И чувствуя вину перед ним и тем парнем. – А, это ты, – он повернулся и вздохнул так, как будто увидел не королеву Англии, а жалкую дворняжку, прыгающую под ногами. – Присесть можно? – Ну падай. Я вроде не кусаюсь, – уже заулыбался Каулитц, указывая на место рядом с собой, – хотя-я, когда как. Могу и нежно прикусить... Хелмайн немного смутилась, но все же решила начать, – Том, зачем ты так поступил? Не нужно было... – Не нужно было прописать ему в нос? Не ссысь, у нас с ним давно уже терки, так что он получил леща что надо, – «успокаивающая» реплика Тома впилась в слух девушки с некой холодностью, – особенно я не люблю, когда кто-то распускает руки. Если я их сам не распускаю, хи-хи. Хелмайн снова залилась краской, приспустив голову. – Так ты... подрался из-за меня?.. – Ну если тебе так охота представить меня героем, то пожалуйста. А так... – Том смерил взглядом смущающуюся девушку, – много чести! Может, я просто не разминался давно, и мне хотелось поставить этого урода на место. о да конечно, что ты еще напридумываешь себе, дурная влюбленная голова? что он резко стал в твоих глазах героем? – Спасибо конечно, но я бы сама справилась. – Че б ты там справилась, ха? Кайл просто так никого не отпускает, запомни. – И поэтому ты разбил ему нос? – Слушай, я предлагаю закрыть эту тему, – Том поставил на стол пустую пачку сока и развернулся корпусом к девушке, – лучше скажи, ты придешь сегодня ко мне? – Что-о-о? – глаза округлились, и Хелмайн вначале не так поняла реплику Тома. А уж потом сообразила. Больная – Ну, нам вроде как математикой заниматься надо, так ведь? – объяснил Том словно ребенку, и Хелмайн стало до жути неловко. – Да, хорошо. Во сколько? – подняв голову, она заметила потемневший синяк на щеке парня и невольно ахнула, – о, черт, это он тебе так двинул? Больно? Стоило девушке чуть прикоснуться к коже, Каулитц сразу отстранился и попытался отшутиться. – Вообще фигня! – Ну ничего себе фигня, – уже хотела запричитать Брюгер, но поняла, что спорить с Томом бесполезно. – Так значит, в шесть приходи, оке? – он тут же сменил тему. *** Стоило парню перешагнуть за порог дома, он услышал голоса, доносящиеся из кухни. Хотя Том еще во дворе заметил припарокованную отцом белую машину, из чего следовал вывод – родители вернулись сегодня раньше. И мог себе представить, что его ожидает. Пройдя в кухню и поздоровавшись со всеми, парень сразу полез в холодильник за бутылкой Спрайта. – Братик пришел! – довольный Билл оторвался от тарелки и буквально подпрыгнул на стуле, на что Том коротко усмехнулся и отпил немного. Отец явно был не в духе, сидя за столом, мать, поправляющая салфетку на шейке младшего сына, тоже. – Че вы сидите все с такими лицами, как будто кто-то сдох? – тишина разрушилась убийственной невозмутимостью Тома. – Милая, уведи пожалуйста Билла в комнату, у меня с сыном серьезный разговор, – процедил герр Каулитц-старший, и жена тотчас исполнила его просьбу. Том с отцом остались наедине. Осталось лишь потупить взгляд и нервно сжать охлажденную бутылку. – Ну так, ты объяснишь свое сегодняшнее поведение или я тебе могу напомнить? – «помягче» начал отец, вставая со стула. Том фыркнул. Настучала эта мразь все-таки. – Да пошел он! Нехрен руки распускать! – безуспешная попытка защитить себя еще сильнее вывела отца. Фрау Каулитц снова вошла в кухню, уже одна, и точно так же испепеляла взглядом сына, готовясь «напасть» вместе с мужем. – Какой пример ты подаешь своему младшему брату? Томас, это уже ни в какие рамки не вписывается! Думаешь, мне так нравится выслушивать каждый раз, как ты кому-то нахамил или чего хуже, покалечил? Мне уже надоело терпеть все твои выходки, мы и так позволяем тебе слишком многое, и поверь, сынок, я могу сделать так, что ты всего этого лишишься разом! Я сыт по горло твоей дерзостью и хамством в школе, в кого ты такой, а?! – кричал рассерженный отец, держа ладонь у подбородка. – По-крайней мере, я язык в заднице не держу и отстаиваю свое мнение. А от твоих нравоучений меня тошнит! – Немедленно замолчи и не смей разговаривать со мной в подобном тоне! Милая, посмотри, какого сына мы с тобой воспитали – вот этого вот грубияна и бездельника, на которого вечно все жалуются, – мужчина демонстративно провел рукой, показывая Тома с головы до ног, – Когда ты уже повзрослеешь, а? Ты не в детском саду, чтобы бросаться на людей с кулаками! Билл в отличие от тебя другой, чему я очень рад. Хоть человеком вырастет. Прекращай думать, что весь мир вращается вокруг тебя одного! – То есть... – Том горько усмехнулся, оперевшись о тумбу, – по-твоему, я не человек? – Пока ты творишь подобные вещи и стыдишь всю нашу семью, для меня – нет. Я хочу, чтобы мой сын рос нормальным подростком, а не бесом во плоти! У тебя на носу поступление, а посмотри на себя, у тебя одни пьянки на уме, девицы и неуды в дневнике! Это ты считаешь поведением, достойным нашей семьи?! – Да мне похеру вообще, что там и кто подумает! Я свободный и совершеннолетний, могу пить и гулять сколько захочу и где захочу! Поздно ты за мое воспитание взялся! И в этот твой финансовый я поступать тоже не буду, лучше застрелюсь. Или что, там твой очередной дружок мне место с первого класса еще греет, а?! Том откровенно язвил, чем выводил из себя отца еще больше. Мать даже не знала, как поучаствовать в этом разговоре, и молчала. – Не испытывай мое терпение! Сейчас же вон с моих глаз, щенок! И еще что-нибудь выкинешь, мигом о своих дружках забудешь и больше ни цента карманных не увидишь, ясно?! Подумай над своим поведением прежде чем что-то сделать, если там конечно есть, чем думать! Последние слова герр Каулитц-старший докрикивал сыну уже вслед, потому что Том мигом ушел в свою комнату и закрылся. Подумай над своим поведением прежде чем что-то сделать, если там конечно есть, чем думать! Почти слово в слово ему когда-то сказала и Хелмайн. Том разобиженно плюхнулся в постель и уткнулся носом в подушку, проглатывая мерзкие отцовские нравоучения. Парень всегда надевал маску безразличия и тотальной холодности к тому, как родители пытаются его воспитывать и постраивать под себя, изображать видимость хорошей семьи, но по его мнению, выходило хреново – Том поступал так, как хотел. И не жалел ни о чем, считая, что жить надо не по правилам и не общественному мнению. А жить секундой. Достав телефон из кармана, Том посмотрел на время. 16:31. И мягко улыбнулся, найдя в контактах «кепочку» и прикинув, что через полтора часа они вновь будут заниматься этой формульной херотой, в которой парень нихрена не понимал. Открыв диалог, он потупил немного. Не решился что-то написать. Его шуток она не любит, но тем не менее, она отличалась этим от других. Том даже улыбнулся тому, что скоро его кепочка должна прийти. Хоть немного отрезвит от всей этой вакханалии и распила мозгов в виде отцовских нравоучений. С ней он может быть собой, даже если они просто занимаются математикой и физикой. В дверь постучали. – Том, – судя по тону матери, она не собиралась напирать еще, а пришла с мирной целью, – может, вы, конечно, повздорили, но можешь мне объяснить, что случилось? – женщина присела на край кровати, потормошив сына за плечо. – Нечего объяснять. Просто этот урод на физре начал лапать мою... – парень осекся, – знакомую. Классный недавно заявил, что у меня оценки фиговые, и что надо мной надо шефство взять. И вот, эта самая знакомая мне типо помогает, с матаном, с физикой там. Она, ну, отличница по ним, все дела. А этот Ланге не переломится, он давно меня еще бесил, – фыркнул Том, приподнимаясь. – Ох, мне стоило сразу догадаться, что конфликт завязался из-за девушки... – двусмысленно улыбнулась Симона, уже по-доброму глядя на Тома. – Это не то, что ты подумала, мам. Она не моя девушка, – категоричность завладела голосом парня, – просто... Так вышло. – Выходит, что небезразлична, раз получился такой переполох. В любом случае, учись решать подобные проблемы более лояльным путем. Отец очень нервничает в последнее время, контракт не продлевают, а тут еще ты его раздосадовал своим поведением, – мать погладила его по спине. – Ты пришла меня еще раз пристыдить или поддержать? – Том скривился, повернув голову на мать. – Ну что ты, милый. В любом случае мы тебя очень любим и, увы, не всегда можем уделять вам с Биллом время должным образом. Ты у нас уже такой взрослый... – Кстати. Ко мне скоро придет та самая знакомая... Ну, которая мне с предметами помогает. Вы же не против? – Том как-то смутился, все еще ощущая вину перед родителями. – Конечно нет, милый. Предложишь ей сладости, что мы недавно привезли из Дании. И не шумите тут, ладно? – Симона направлялась к двери, так же улыбаясь, чем вызывала у сына легкий ступор. А хотелось бы пошуметь В назначенное время Хелмайн действительно пришла для того, чтобы, как считал Том, изнасиловать его бедный мозг бесконечными цифрами и формулами. А заодно сделать вместе домашку. Сладости, про которые говорила мать, как ожидал парень, уже наполовину отсутствовали, потому что были сожраны Биллом, но тем не менее, что-то осталось. Печенья и пару нераскрытых коробок с конфетами Том учтиво поставил на письменный стол. Хелмайн даже немного стеснялась брать то, что точно никогда не пробовала в своей жизни и то, что точно стоит не один десяток евро. Пока она показывала, как решать новый тип примеров из учебника после параграфа, Том задумчиво грыз любимый сникерс и впивался взглядом в книгу. После трех попыток парень наконец-то решил что-то сам и отшучивался, глядя, как чересчур строгая девушка едва держалась от дачи подзатыльника. Разумеется, тоже в шутку, потому что у нее Том опять вызывал ту самую дурацкую улыбку. Когда смотрел. Когда улыбался сам. Когда черкал что-то в черновиках, решая задачи. Том, можно сказать, слушал ее не отвлекаясь Или все же отвлекаясь? Смотрел на то, как она с таким воодушевлением рассказывает о своей занудной физике, в которой он нихрена не понимает. Смотрел на то, как она нервно запускает руку в волосы и уже хочет повысить голос, потому что третий раз объясняет одно и то же, а Том тупит. Это забавляло их обоих. На одной задаче Том поинтересовался, как расположить на графике дебильные векторы, потому что «ничерта не получается». Хелмайн не могла подсказать точно, так как, как ни странно, у нее самой не складывалось. – Честно, я не знаю, – судорожно листая конспекты и пытаясь отыскать подсказку в разделе по динамике, выдохнула Хелмайн, – может, у Густава спросишь? Он вроде такое решал на олимпиадах... – Не хочу Густава. Хочу тебя, – в голосе за спиной прочувствовалась улыбка. да как он это делает? одно его слово может превратить в синьору-помидору еще и усмехается, гаденыш Рука Хелмайн дрогнула от легкого смущения, которое она снова испытала от дурацкой шутки Тома. Обернувшись, она заметила, как парень развалился на стуле, уже не желая что-либо делать. – Что, устал? – с полуулыбкой она отложила учебник и легко вздрогнула, – у тебя всегда так холодно? – Мне не холодно. Но если хочешь, накинь, – Том указал на висящую на спинке стула рубашку, и Хелмайн несмело набросила ее на плечи. Это была та самая клетчатая рубашка. Мгновенное расслабление и даже какое-то тепло, исходящее от огромной вещи, пришли на смену гусиной коже и легкому холоду из приоткрытого окна. – А вообще да, я устал. – Быстро сдуваешься! – бровь девушки деловито взлетела вверх. – Что-о-о, ты берешь меня на слабо? Придвинувшись к Хелмайн, парень изобразил на лице притворную обиду и желание доказать обратное, – Ну что ж, ладно! – и легонько ущипнул в бок, отчего девушка громко усмехнулась. – Да с чего бы! Я же знаю, что ты проиграе-е-ешь, – уже вовсю хохотала она, принимая маленькую «игру» Тома и пытаясь ущипнуть его в ответ. неужели она тоже умеет тупо шутить и при этом быть счастливой? Черт возьми, да как же она хотела почувствовать хоть что-то. Только сама не знала, что именно. ненадолго выйти из своей занудной оболочки и стать по-настоящему живой Еще несколько секунд, и завязалась настоящая игра в щекотки, и, похоже, Том лидировал – уворачивался как мог, хихикая и пытаясь ущипнуть девушку в ответ. Хелмайн засмеялась в голос, когда парень задел ее за бок, и, увидев, что та сдается, продолжал свою «атаку». – Ааа, Том! – Ты что, боишься? – и еще раз ущипнул. – Аааа! – это было безумно щекотно для нее, но Том продолжал. Комната залилась смешками и вскриками, и девушка дала себе отчет в том, что готова все время вот так, смотреть на него, такого красивого-смеющегося-улыбающегося и чувствовать на себе его ладони. – Том, ну все, ахаха! Прекрати! – засмеялась Хелмайн буквально до слез, пытаясь перехватить руки Каулитца и «отомстить», но он был слишком ловок и проворен. На секунду их взгляды зависли, когда девушка обнаружила, что прижата спиной к стене. Том придурковато улыбался, сдерживая дергающиеся запястья девушки, чтобы она не ущипнула и не тыкнула его в ответ. Впервые. Впервые она так смеялась. Искренне, забывшись. Для него. Для себя. Для них? – А я победил, – довольный как ребенок, выдохнул Том и ослабил хватку, выпуская девичьи запястья. – Ладно, ладно, – «обреченно» пролепетала она, так же улыбаясь ему и скрывая покрасневшее лицо за волосами. – И что же полагается победителю? – низкий голос впился куда-то за ушко, порождая на коже волнообразную рябь. а что должно? – А чего бы ты... хотел? – помедлив с ответом, Хелмайн задержала взгляд на его лице. Чтобы изучить его черты – ярко выраженные скулы, нос, пирсингованные губы, бездонные, мрачные, как ночь, как кофейная гуща, глаза. Гипнотизирующие, забирающие в свою власть. Так нездорово будоражащие все ее неопытное девичье естество. Медленное осознание того, что ей в какой-то мере даже нравился этот «тупик», доходило до разума, словно отсчитывало секунды на воображаемом таймере. Хелмайн ощущает, как становится легко, а мужские губы подкрадываются к виску ползут ниже К ямке под ушком, к бледной шее, будто умоляя и вгоняя девушку в еще большую растерянность. Хелмайн прикрывает глаза, задерживаясь руками на крепкой спине и ощущая под кожей мягкие косицы. Пытается сдержать блаженный вздох, теплящийся на устах от того, как губы Тома беспорядочно ползут по коже, согревают мягкими, медленными поцелуями в районе шеи. Остается лишь прикрыть глаза, обмякнуть в его хватке. Приподнять голову, чтобы дать ему больше места для поцелуя и выпустить предательски содрогнувший воздух, млеющий полустон, который точно ляжет бальзамом на душу Тома. Сжать пальцы на его плечах сильнее, чтобы не рухнуть в этот гипнотический омут двух пристально направленных карих глаз. – Вот это. И притянуться к его губам. Как плюс к минусу. Поласкать их, ощутить пленительную мягкость. Уже по своей воле, отдавая себе отчет в том, что это чертовски приятно. И как внутри все стремительно теплеет. А Каулитц, кажется, только рад этому, постепенно подаваясь вперед и придавливая Хелмайн к глади стены своим весом. Она неотрывно блуждает поцелуем, проскальзывает языком по пирсингу, будто сама хочет попробовать его. Сама. Без его напора, который сейчас застыл и уступил право превосходства ей. Они растерянно отстраняются, не прерывая зрительного контакта. – Тогда я хочу побеждать чаще, – приглушенный шепот снова утопает в копне волос, которые сейчас и закрывают разомлевшее девичье лицо. От его голоса. От него самого. Чтобы он не видел того, как на ее щеках разлился пунцовый цвет. – ты же меня не прибьешь сейчас, м? Хелмайн отрицательно качает головой, понимая, что ее снова утягивают в этот сладкий плен. Но еще чужой, незнакомый. Пугающий. Как неуклюжую рыбку в сети опытного рыбака. Только вот сейчас она уже не может этого избежать. Потому что ей так любопытно. уже не хочешь треснуть этого придурка? – А я хочу тоже кое-что попросить, – со всей решительностью заявила Хелмайн. – Что же? – парень потерся носом о щеку девушки, но ненавязчиво и почти невесомо, – надеюсь, не игру на раздевание? Они оба усмехнулись. И взгляды встретились снова в негласной борьбе. Его – ожидающий, немного нетерпеливый. Ее – бегающий, любопытный. Уже загоревшийся двумя изумрудными лампочками. – Я хочу увидеть, как ты играешь. Ее грыз этот интерес еще с того дня, как шепотки одноклассников начали скользить вдоль слуха. А когда взгляд заметил пристроенную к стене гитару, то это желание возникло автоматически. Кивнув туда, Хелмайн осторожно отстранилась от стены, наблюдая, как Том повел бровями и лениво потянулся за инструментом. – Это ты еще на наших вечерних посиделках не была. Иногда и Билла беру с собой, он круто петь может, – подчеркнул Каулитц. – Билла? Надеюсь, вы там при ребенке не творите безумие на своих «посиделках»? – Обижаешь! Мы не настолько отбитые, вполне себе все классно. Том присел обратно на стул, где рядом уже находилась Хелмайн. Черная лакированная гитара буквально блестела в руках Тома, пока он возился с подкручиванием колок. – Вообще, я много что могу хорошо руками делать, – в фирменной манере пошутил Каулитц, стрельнув игриво-смешливым взглядом. О нет нет нет, нельзя так покраснеть от одной шутки. А именно от картинок всем известного характера, которые от нее появляются в голове. Пропустив эту шуточку в дальний чулан, Хелмайн пристроилась поудобнее и стала наблюдать, как мужская рука аккуратно легла на струны, будто там всегда и была. Первые аккорды содрогнули тишину, повисшую в комнате, приковывая к себе все внимание. Том заиграл какую-то неторопливую песню, которую девушка не знала. Пока пальцы правой руки аккуратно перебирали струну одну за одной, левая бережно скользила по грифу, местами задерживаясь. Хелмайн подперла кулаком подбородок, слушая гитарный шепот и наблюдая за Томом. Прикрыв глаза, он легонько покачивал головой в такт песни, что-то шевелил губами и дышал так, будто собирался вот-вот запеть. Хотя, скорее всего, всего лишь помогал себе таким образом, чтобы не сбиться с ритма. И девушка уже не наблюдала А именно смотрела. На эти темные брови, слегка смугловатую кожу, пару черных бусинок в губе от пирсинга. Чего греха таить, его приоткрытые губы, даже немного суховатые, жарко целовавшие ее несколько минут назад, манят сильнее всего. Высасывают последние остатки самоконтроля и рвут все стальные канаты, по которым Хелмайн шла, балансируя изо всех сил, лишь бы не подходить так. Не смотреть так. Так близко. Так неотвратимо. Именно смотрела так, как никогда не случалось раньше. До этого было невнимательно, вскользь, случайно, несерьёзно. А сейчас так, как будто шансов спастись от падения в чайную пропасть его глаз уже нет. И не будет, чем больше минут проходит своеобразной игры в гляделки. Уголок губ парня ползет чуть вверх, побуждая зеркальную улыбку расцвести на девичьем лице, когда правая рука ходит по струнам уже активнее. Завершая песню на спокойной ноте, Том выдыхает, будто перед ним – многотысячная аудитория, а сам он только что отыграл целый концерт. И все же чувствует небывалое удовольствие, видя легкую полуулыбку девушки рядом. Он смотрит так, что в ее сознании разворачивается невероятный хаос, который уже невозможно свернуть, остановить, прекратить навсегда. Прогрессирующая девичья паника, перетекающая в некоторое удовольствие от этой негласной близости, застилает разум черным ковром. Том переводит свой довольный, чуть хитроватый взгляд, хлопнув длинными ресницами, куда-то на переносицу девушки, будто боится сам сдвинуться с места. Что она - птица Феникс, которая ужалит его пылающими крыльями и оставит незаживающие на всю жизнь ожоги. Снова убежит от него, оставит в полнейшей недосказанности. Так не по-каулитцевски зажимается, застыв с левой рукой на грифе и придурковатой улыбочкой на лице. В беззвучном вздохе слух ранится резким скрипом со стороны двери. – Тоом! – в комнату вбегает лохматый черноволосый юнец, который даже не знает, что такое постучаться в комнату брата прежде чем войти. Хотя в случае Билла он просто вломился, чем разорвал едва устаканившийся контакт невидимыми ножницами. Разрушил вдребезги. Томово воспитание. Старший Каулитц рефлекторно вжимает голову в плечи и закатывает глаза, поворачивается к мальчишке, которому сейчас бы без зазрения совести настучал по заднице в воспитательных целях. – Чего тебе? – едва не рычит, обращаясь к мелкому, – Может, постучался бы сначала? Вместо ответа в руки Тома пихается какая-то машинка. – Она не едет, почини, аа, – канючит черноволосый мальчишка, – о, привет! – подпрыгивает он, заметив гостью, которая еще сильнее смутилась и ощутила себя не в своей тарелке. Хелмайн слегка приобняла мальчика, потрепав по взъерошенной макушке и улыбнувшись ему так же открыто, как и он ей. Вырастет таким же красавчиком, как и Том. Хотя Неужели она считает Тома красавчиком? Когда это произошло? Он повозился секунды три с дурацкой игрушкой, после чего ясно дал понять мелкому, что заходить сюда не следует, и в довесок несильно хлопнул брата по маленькой заднице. Чтобы точно понял. Когда дверь в комнату Тома закрылась, парень сжал в руках гитару теснее, невольно раздражаясь, что такой удачный момент был разрушен. – Ну, вот так, – улыбнулся он, едва ослабив хватку на грифе. Победно подумал о том, что девчонка очаровалась окончательно. – Это чудесно, Том. Ты замечательно играешь, – искренний комплимент в его адрес лег бальзамом на душу, – давно научился? – Где-то лет с тринадцати. Пацаны научили. Том вновь повернул голову к ней, заставляя столкнуться взглядами. И совершенно чувствовал, как флюиды девичьего удовольствия перебрасываются даже на него. Чуть размазанный взор заблуждал по лицу, негласно побуждая сократить расстояние, и они даже не поняли, кто подобрался к нулю первым. По всей видимости, это произошло одновременно. Хелмайн затаила дыхание, чтобы поймать момент. Она коснулась его губ своими. Почувствовала колкий холодок от колечка пирсинга. Он попробовал ее снова, все так же улыбаясь прямо в этот порыв необузданной нежности, которую даже поцелуем не назовешь. Или назовешь? Хелмайн специально дразнит парня, отклоняясь слегка назад, чтобы Каулитц тянул шею к ней еще и еще. Чтобы она краешком взгляда видела, как там напряглись венки, под смугловатой кожей, которую она бы так хотела ощутить под трепетанием подушечек пальцев. Коснуться его теснее и обхватить руками его сильные, крепкие плечи. Том не намерен отставать, принимая маленькую игру девушки. Гитара издает непонятный струнный звук под случайным касанием напряженного пальца, и Том просто убирает из рук инструмент, не разрывая поцелуя. Не глядя пристраивает к столу и не дает девушке путей отступления, беря за предплечья. Испытывает небывалый кайф, смешанный с чем-то непонятным, но таким манящим ощущением. Она в его рубашке, приятно пахнущей его духами. Она сама как практически его. Можно сказать, почти что его, но червячок с противным внутренним голосом приказывает остановиться. Ты не сможешь затащить ее в постель, получить желаемое, а потом послать на все четыре стороны, как делал всегда. Очнись, Неужели ты впервые в жизни влюбился? Так, чтобы довериться большому чувству, а не действовать как тупое животное по сплошным инстинктам, по велению матери-природы? Подтягивает к себе ближе слегка напряженное девичье тело, хочет искренне согреть своей лаской, подарить какое-то укрытие. Он такой идиот, раз предложил ей накинуть на плечи его рубашку, но не догадался закрыть окно. Лучше так. Млеющий вздох Хелмайн действует на Тома как лучшее лекарство от всех неуверенностей и боязней, и он уже не колеблясь углубляет поцелуй. Нет, не с дикой страстью или той самой животной похотью, что двигала Каулитцем до этого. Даже с осторожностью, почти растаявшей, как льдинка на солнце, и такой неизученной ему... нежностью? С чистым и непревзойденным умиротворением. Девушка несмело перемещает ладони на мужские плечи, мягко комкая меж пальцев ткань огромной футболки и целуя сухие губы в ответ. Блуждающее любопытство витает невидимой аурой на кончиках пальцев и приземляется, как бабочка касается цветка, на кожу шеи. С мягким поглаживанием, тоже до безумия осторожным и почти невесомым. Маленькая венка. Скула. Щека. Линия банданы, скрывающей лоб. Тонкая косичка, или брейдина, мягко кольнула девичью ладошку. Поцелуй умягчается маленькими «шажочками» по губам друг друга, переплетается с легкими, немного встревоженными вздохами. Не от нетерпения или всепоглощающего влечения. От интереса, как у маленьких детей перед закрытой дверью, которую взрослые категорически запрещают открывать. А так любопытно, что там. Ей любопытно очертить пальцем контур этого красивого лица, коснуться щеки, крохотной родинки на ней. Даже ощутить неспокойное трепетание длинных пушистых ресниц, скрывающих сейчас глубокие чайные глаза. В которые бы Хелмайн смотрела и смотрела. И не боялась увязнуть, как в глубоком болоте без единой ветки. Ему любопытно прижать к себе хрупкое девичье тело в его рубашке и обнажить каждую эмоцию, таящуюся прежде за колючей проволокой недосказанности. Снять свою же вещь, а потом... Ого, а ты не поторопился? Воздух постепенно уходил, оставляя внутренние резервуары пустыми, и привносил еще большую недосказанность, скрытую за невнятным волнением обоих, и до чертиков позорную неловкость. Пусть поцелуй разошелся на две части, но витающая связь еще скрепляла их взгляды. Их мысли. Их таящиеся на душевной глубине зарождающиеся чувства. Том плавно повел большим пальцем по мягкой щеке, вглядываясь в призакрытые в девичьем смущении глаза. Словно спрашивал в немом крике: что я сделал не так? Хотя Том Каулитц никогда не задает такие вопросы. Всегда действует и берет то, что нужно. А на лице Хелмайн так и цветёт дурацкая улыбочка, ничем не удобряемая, кроме пьянящих ощущений. И рушащихся под установкой, гласящей следующее. Не попадайся в его ловушку. Ты знаешь что он за человек. Ему только одно надо от тебя. Попользуется и бросит на свалку таких же использованных кукол, которых полна школа. Ее все еще мучили сомнения, перешибаемые любопытством.