Клетчатая рубашка

– Я еще раз спрашиваю... Куда делись деньги, которые я здесь оставлял?! Хелмайн зажмурилась, слыша, как топот ног замаячил в коридоре за закрытой дверью. Отец влетел в комнату, как бешеный, и повторил свой вопрос, – Ты взяла? Отвечай! Мигом отложив книгу и шумно сглотнув, девушка рефлекторно отползла на кровати к стене и уставилась на отца, который начал хаотично переворачивать все ее вещи. Конечно, а как выжить, если карманные деньги кончились, а самые близкие – выдавать отказывались? Увидев кем-то оставленные на комоде двадцать евро, Хелмайн подсуетилась и, как истинная воришка, присвоила их себе. – Да, я взяла... – несмело промямлила она, – а что? Вообще-то у меня уже как неделю нет денег. – Совсем страх потеряла? Воровать у собственного родителя? До чего мы дожили! От него несло дешевыми сигаретами, что девушка немного поморщилась. – Ты бы все равно и их спустил на свою поганую водку! А я вообще-то тоже есть хочу, ты не задумывался?! – вскричала она, вскочив с незаправленной постели и невольно отойдя назад, к столу. – Ну ка сейчас же замолчи, грязная шавка! И не смей разговаривать со мной в таком тоне! Немедленно верни все, как было! Отец тоже повысил голос, что кожа Хелмайн покрылась мурашками, и инстинкт самозащиты немедленно активировался. – Нет! Я устала так жить, пап! – Как это ты устала жить? Хочешь сказать, что живешь очень плохо, да? – Да просто офигенно! – сострила девушка, за что тут же и поплатилась. Ей было не привыкать к боли, обжегшей щеку от очередного удара. Точно так же как и к очередной ссоре, где она оказалась виноватой и крайней. – Сучка, я видимо плохо учил тебя, как надо старших уважать, – отец мигом схватил ее за запястье и потянул к двери. Затем вытащил из кучи вещей ремень и хлестко полоснул им по девичьим рукам, – и воровать тоже! Удары участились, как и возгласы боли и горькой беспомощности, разрывающей хрупкое естество. В адрес Хелмайн сыпались различные оскорбления, ругательства, а слезы непроизвольно хлынули из глаз. Она хотела воспротивиться, но малейшее движение тут же пресекалось очередным ударом. Весь мир померк перед глазами, а сердце словно перестало биться. – Па, пожалуйста, прекрати... – взмолилась она и тут же вскрикнула от удара, приземлившегося на бок. Слезы покатились быстрее, что еще сильнее выводило его из себя. – Опять жалеешь себя, да? Чтобы все, что взяла, было завтра же на месте, поняла меня?! Он бросил ремень в сторону, что пряжка грохотнула о паркет, после чего просто ушел, закрыв дверь до мерзкого шума в ушах. Хелмайн билась в панике, не зная, что делать. Почти половина этой суммы уже была потрачена банально на то, чтобы не умереть голодной смертью. Хотя, как девушка прикидывала, это был бы лучший исход, чтобы просто в одночасье покончить со всем этим и больше не мучиться. Она была бы только в выигрыше от всего этого. Внутри было пусто и больно, безысходность душила так, что затрудняла дыхание. Поднявшись с пола, Хелмайн наспех бросила все учебники и тетради с выполненной домашкой в сумку, и дрожащими руками нашарила в ящике старый дневник. Почему бы сейчас не побеседовать с ним? *** В школе ничего особенного не происходило. Не сказать, что отношения Тома и Хелмайн перешли на какой-то «новый уровень». Все было по-прежнему. Веселые шуточки, подколки, и Хелмайн уже неоднократно замечала за собой то, что уже ее уже не так трясет от очередного «юмореска» Каулитца. Хотя от некоторых все же бросало в дрожь и неприятное смущение. Особенно когда это было про девчонок и что-то связанное с темой ниже пояса. Она уже поняла, что для него это нормально. Пару раз ей хотелось прибить его за проваленные тесты по физике, но парень заверял ее, что обязательно исправится. – Ну не дуйся, кепочка. Я же не такой умный, как ты, – и щелкнул по носу. – Твою мать, мы же с тобой эту тему недавно разбирали! Как ты мог все запороть, а? – она моментально отстранилась, негодуя по-настоящему. Время шло, а Хелмайн так и не понимала, что происходит. Каулитц вел себя как обычно – прогуливал некоторые уроки, рисовал вместе с Георгом на доске всякую хрень, заигрывал с девчонками, соблазняя нескромной надписью на своей футболке Wait till U see my со стрелкой, указывающей вниз. Вниз именно на то, что и подразумевалось увидеть. А Хелмайн... Просто путалась в замешательстве, не зная, что делать. Том не давал ей никаких намеков и больше не звал к себе позаниматься учебой, и уже не так активно болтал с ней. Она будто снова превратилась в ту самую посредственность в классе, которой и была до этого. Она сама себе отдавала отчет в том, что надеяться на что-либо – было глупо. Вдруг это была просто мимолетная симпатия, и для Тома она такая же девчонка-однодневка, как и большинство ее одноклассниц? Она просто слабая дура, которая очень запуталась, не могла с кем-то об этом поделиться, чтобы просто сбросить с себя этот груз. Занималась самобичеванием, ища ответ на такой важный вопрос. Она тоже это чувствует? Боялась экспериментировать и уж тем более делать первый шаг, считая, что все это – глупости. Каулитц «охмурил» ее точно так же, как и других девчонок, превратил в игрушку для мимолетного удовольствия, а в любовь с первого взгляда она точно не верила. Но она не хотела никого обманывать, потому что вокруг нее и так не было н и к о г о. Обманывать себя – тоже гиблое дело. Смотря на то, как вокруг Каулитца собрались аж двое девчонок, одну из которых он так призывно поглаживал по талии, Хелмайн просто закрывала глаза и не хотела этого видеть. Отворачивалась, кутаясь в свою темно-зеленую толстовку. Кузнечик. Так Том назвал. И присвоил еще одну дурацкую кличку. Ей было слишком неприятно видеть его в компании других девушек. Слишком непривычно чувствовать этот туман в голове, сбивающий всю концентрацию на учебе. Слишком ново впускать в свою жизнь то, чего раньше не было. Испытывать этот необъяснимый трепет, раздирающий ребра в щепки. Слишком много в последнее время этого с л и ш к о м. Часто перед сном перед ее глазами прокручивался один и тот же сюжет. Вот они вместе сидят над задачей. Смеются, как дети, щекоча друг друга. Кофейные глаза, устремленные прямо на нее. Пленительная мягкость его губ, воспротивиться которой невозможно. Запрещено. Его сосредоточенное лицо и руки, аккуратно обхватившие гитару и нежно перебиравшие тонкие струны. Крепкие, красивые. Язык, скользнувший по пирсингу, легкий шепот, чтобы не сбиться с ритма. А она все смотрела и смотрела, не заметив, как его губы и утянули в свой черный омут. Закрыли все пути к кислороду. Хотя она сдалась добровольно. Мягкость чужой кожи под ладонью. Плечи. Тонкие черные «змейки» из-под повязки. Объятия, в которых так тепло и чувствуешь себя... окрыленно? Его большущих размеров рубашка. Кончик носа, проскользивший по ее кончику носа, а затем заразительная улыбка, расцветшая на его красивом лице. Хотя Хелмайн вообще мало улыбалась в своей жизни. Пустив все на самотек, она не хотела о чем-то беспокоиться. Он счастлив и без нее. По-прежнему шутил, нес какую-то дичь, улыбался, был для всех весельчаком и заводилой. – Так вы подскажете, чем знаменит Моцарт? – обратился учитель к классу на уроке истории. – Че тут подсказывать, конфеты такие есть, и все, – тут же возник Каулитц, чем всех тут же побудил усмехнуться, а учителю – сделать каменное лицо и поставить заслуженную «5» в журнал. Хелмайн хотелось верить, что это всего лишь показушная маска, и Том не такой поверхностный. Это не тот парень, что приютил ее тогда и даже расстелил лежанку на диване и с искренним участием поддерживал ее, зная весь жизненный пиздец. Путалась в догадках, каков Том Каулитц на самом деле, и где работает на публику, а где его истинное лицо? Если тебе так охота представить меня героем, то пожалуйста Она даже сама не знала, что ей представлять, потому что даже не представляла, с чего начать. Чертов каламбур. Кажется, она уже потерялась, пряча свежие синяки рукавами толстовки и замазывая лицо тоналкой. Красила ресницы и материлась перед зеркалом на съехавшую стрелку. Неужели наша задротша стала человеком? Кого соблазнить собралась? Тебе и так уже все единицы до конца года проставлены К тебе уже Ланге клеился, успехи делаешь, мышка! Снова прикрыла глаза и пыталась игнорировать все это. Забудь-забудь-забудь Это ты сейчас мышью станешь, Рихтер, и я с удовольствием наступлю тебе на хвост Снова эта нагловатая полуусмешка и опустившийся на парту рюкзак Каулитца. Для Рихтера его взгляд «кыш отсюда, пока в морду не получил», для Хелмайн «не беспокойся, кепочка, он просто идиот» Бумажный герой, возникший в ее голове из больного подсознания, издевательски намекавшего, что Хелмайн в этой жизни кому-то действительно... Нужна? Глаза пытались найти хоть один отвлекающий от него объект, чтобы просто успокоиться и выдохнуть. Брюгер мечтала вернуться к утраченному равновесию, которое так стойко и въедливо перешибал микс из гребанных чувств. Которых она сама не могла познать, бесконечно путаясь в нитях своего разума. Если че, то обращайся, ладно? Голос, не смолкающий в ее голове, изводил еще больше. И Хелмайн действительно изводилась, рисовала какую-то ерунду на полях, пыталась нарисовать его и просто материлась про себя, что мать-природа не наградила ее таким талантом. Девушка даже мечтала о том, чтобы научиться рисовать. Здесь, на странице, Том бы улыбался. Дальше Том с застывшим взглядом пялился бы в книгу, вот еще Том с гитарой... Хелмайн даже казалось, что она помешалась на нем, но остатки полуживого рационализма зажигали красный свет. Это называется любовью? Или что это? Ты бредишь, девочка *** На биологию Том не пришел. Пока Рихтер отвечал на вопросы по домашнему заданию, Хелмайн бездумно черкала ручкой по полям, закрашивала синим клеточки, чтобы хоть чем-то себя занять. А почему это ты не пишешь конспект следующего параграфа, пока учитель опрашивает класс? Девушка сегодня была особенно рассеянной и всячески молилась на то, чтобы ее на уроках никто не тронул, чтобы опросить. Голова немного кружилась, взор слегка размыливался на близстоящие предметы. За окном было пасмурно, что неудивительно – Хелмайн всегда реагирует на погоду. Скоро однозначно пойдет дождь и размоет под ногами опавшие листья, превратит осенний ковер в уродливое хлюпающее месиво. Пойдя на небольшую хитрость, Брюгер подняла руку и попросила учителя ненадолго отлучиться. Отличница тоже может хоть раз пропустить опрос, если заведомо не готовилась. Ей точно не нужны лишние смешки и подколы. Потому что с тех пор, как она взяла шефство над Каулитцем, потоку сарказма одноклассников не было конца, и чаще всего его провоцировал именно он сам. Требовалось просто промокнуть лицо прохладной водой и ненадолго покинуть измученную, уставшую оболочку. В туалете, пустив воду и воплотив свой план, Хелмайн подняла голову и стала рассматривать свое влажное лицо в зеркале. Чуть взъерошила распущенные волосы, чтобы был хоть какой-то объем. Ничего не меняется. Хотя, небольшое потемнение на скуле следовало бы замазать, а то тональник скатался. Дура, зачем прыснула в глаза, сейчас вся тушь потечет. Она никогда раньше и не подкрашивала глаза. а зачем? неужели этим она хотела что-то доказать и показать миру, что она не последняя уродина на земле? а может, не зачем, а для кого? От рассматривания собственной внешности ее отвлекли странные звуки, исходящие из одной из многочисленных кабинок. Хелмайн даже замерла и не стала отрывать полотенце, чтобы не выдать свое присутствие и максимально затаиться. А потому, вытерев руки о ткань толстовки, несмело пошла на звук буквально на цыпочках. Звуки становились все более отчетливыми, и Брюгер различила протяжный женский стон, который тут же захлебывался в череде рваных полувздохов. Фантазия не подвела, мигом подкинув картинки известного характера, учитывая, что под дверью четко виднелось – там не один человек. Прямо во время урока, ни стыда ни совести – Тоооммм... Тоооммииии.... – сладко тянула та, кого отчетливо втрахивали в стену кабинки неподалеку. Томми? В глазах застывает жидкое непонимание, приправленное горькой, но уже такой едкой болью. Ноги автоматически подбираются ближе, но совсем бесшумно, чтобы любопытное девичье естество убедилось в своих догадках. – Детка-а-а... Ей не показалось. Укол его голоса попал в самое сердце, пронзив насквозь тонкой ядовитой стрелой. Хелмайн инстинктивно поджимает губы, чтобы все мимические мышцы застыли, не дали таким губительным эмоциям расцвести на лице. Человек, которому она почти доверилась, нагло разрывал к чертям ее наивный и уютный мир, насмехался со всей похотливой жестокостью, на которую только был способен. Издевался. Видимо, доставлял какой-то девице столько удовольствия, что та уже в полный голос стонала и шаркала рукой по скользкой стене до омерзительного звука. Хелмайн отчетливо слышала его дыхание. Чувствовала, как он в прямом смысле насмехается, улыбается с победным взглядом, любуется, как податливая девица, стоя раком, всецело отдается ему. По невысокой полоске под дверью делается именно такой вывод. Его белоснежные кеды и огромные штанины Ее высокие каблуки и приспущенные колготки Он же любит высокие каблуки. Неприятные уколы терзали этот, уже полуживой наивный мир с особой жестокостью. Эта похоть, слышная даже отсюда. Уничтожающая, сжигающая дотла, но Хелмайн мазохистка. Нарочно тянет руку к огню, чтобы спалиться и стать безжизненным, черным угольком. Стоит, не уходит. Слушает эти попеременные стоны, вздохи, лязгающий на двери кабинки замок от таких активных движений. Горит. Потому что тот, кто даже не подозревал о ее присутствии тут, уже проезжал катком по ее мирку, окрашивал в уродливые серо-черные пятна, которые не выведет ни одно средство. Но терпение вопреки ее желаниям, сделано не из резины, а из тонкого и хрупкого хрусталя, который сейчас трескается на тысячи осколков. И все эти осколки обрушиваются прямо на нее, ее ситцевое естество, убивая любую надежду. спустись с облаков, дурная Ноги на автомате несут ее подальше от этого места. Хелмайн не могла четко выделить что-то одно из разом хлынувших на нее чувств. Обида? Разочарование? Ревность? Ты хотела, чтобы он был твоим сразу после того, как вы мило общались, занимались нудной учебой и целовались? Откуда такие фантазии? Глаза были на сухом месте, а в голове и в душе – чудовищный бардак. И кипящая лава злости внутри. Следующей как назло стояла физика. Черт бы побрал это расписание. Причина невероятной ненависти в данный момент заходила в кабинет как обычно – гордо, вразвалочку, неторопливыми шагами с шорохом безразмерных джинсовых штанин, Которые недавно были еще спущены. Хелмайн переселилась на свое привычное место – на заднюю парту, натянув на голову капюшон. Уронила ее на скрещенные руки, надеясь, что тут она будет в безопасности, и взыгравшая злость утихнет. Только не с ним рядом. – Я не понял, кепочка? А чего мы убежали, м? Хелмайн пялится в черноту перед собой, не поднимая головы. Замирает, слыша этот голос близко-близко, предательски бьющееся, как исступленное, сердце содрогает все ее напускное равновесие. Снова. И стало больнее втройне, что этот придурок просто так явился как ни в чем не бывало. Хотя, если бы Хелмайн на уроке не отлучилась, дальше бы представляла себе идеального во всех смыслах героя. Но все красивые картинки рушатся рано или поздно под гнетом реальности. Она очень жестока. Пальцы впиваются в ладонь чуть ли не до кровавых отметин от лунок ногтей, но Хелмайн не чувствует никакой боли. Она как вирус, давно отравила девичье естество изнутри, а стоило хотя бы ненадолго загасить его эффект – интоксикация усилилась втрое. И вот она уже подплывает к горлу тошнотным комом, завязывает в узел остатки побитой нервной системы. Колет сердце и кончики пальцев. – Замолчи, – выдыхает она, сдерживаясь изо всех сил. – Че? – ее грубый порыв кажется Тому подозрительным, что не удивительно. – Я, конечно, знаю, что ты тупой, но не ожидала, что еще и со слухом проблемы. Заткнись и иди на свое место. А я всегда сидела, сижу, и буду сидеть тут. Хелмайн не смотрела на него, уставившись безумным взглядом куда-то на доску. Ей действительно было противно. Но еще противнее, когда этот наглец просто взял и сел на парту, чуть ли не нависая над ней. – Кепочка, ты удивляешь меня своим поведением... Мне нравятся такие, – как ни в чем не бывало блеснул он улыбочкой и как назло, наклонил голову ниже. – Свои тупые похотливые шуточки оставь друзьям, а мне – не надо. Заметь, я в сотый раз повторяю это тебе, пока до твоей тупой башки хоть что-то дойдет! В груди закололо так, будто там расцвёл сад из роз. Зрелище прекрасное, но ранит и кровоточит очень больно. На лице Тома не читалось абсолютно никаких эмоций, и девушка порадовалась, что стерла с его смазливого личика эту похабную ухмылку. – Хах, кепочка, не дури. Возвращайся ко мне. Как двусмысленно. Но иди нахуй – То, о чем я и говорила. Я сижу здесь. И буду сидеть. Отъебись. – Что-то произошло? – девушку убивал его ровный тон, внезапно ставший серьёзным. Ты, ты, блять, и произошел. В ее спокойной и размеренной жизни. – Если ты думаешь, что сейчас же разоткровенничаюсь и побегу к тебе снова, то нет. Вали уже, – тон девушки обрел небывалую резкость и агрессию. Она так стремительно теряет контроль перед ним – Хах, стало быть, раньше для откровений я тебе был нужен. Что сейчас-то? – усмехнулся Каулитц, пристроив ноги на соседнем стуле и так же сидя на парте. Хелмайн даже встала, чтобы отойти подальше и прислониться к стене. Найти хоть какое-то спасение. – Считай это разовой акцией. Хотя, мне ли тебе объяснять, что такое разовая акция? Ты у нас в этом специалист. Тяжко выдыхает она, отчеканивая каждый слог. Не намерена повторять и даже наблюдать за его реакцией, вжимаясь в стену, прячась и скрывая лицо за завесой волос. – Специалист в чем? – насмешливость в голосе Каулитца перебрасывается к конечностям волнительной вибрацией, и он лениво отстраняется от парты, приближаясь к девушке. ну договаривай – Сам знаешь, в чем, – горько усмехается она, давая намек. – Хммм, ну, ты, однако, недооцениваешь другие мои таланты. Очень даже оценивает. переоценивает. В следующее мгновение произошло невообразимое, и на взгляд Хелмайн, возмутительное – парень приблизился вплотную и нагло накрыл ее губы поцелуем, словно затыкая. Показывая свою власть, которая кажется ей пустышкой. Но он был не столь долгим, скорее рваным, резким. Не таким, как их предыдущие. Девушка отстранилась первой, беспомощно вжимаясь в стену. – Черт возьми, да что ты творишь?! – вскричала она, не ожидая этого, и остервенело стукнула кулаком в его плечо, отталкивая и утирая губы рукавом. – Как что? Хочу, чтобы ты снова была со мной. Хватит этих двусмысленных подколов – Хватит! Чего ты добиваешься, для чего ты это делаешь?! – ей все равно, что некоторые одноклассники, присутствующие тут, подозрительно подняли головы и навострили взгляды, – Ты прекрасно проводишь время, когда прогуливаешь уроки, только скажи, зачем ты все время достаешь меня и сейчас как ни в чем не бывало, просишь вернуться? Почему тебе не похуй? Что происходит, Том?! Он молча проглатывает эти слова, но подавливается тяжким комком, застрявшим поперек горла. – Вот значит как, – поворачивая голову в сторону, невозмутимо отвечает парень, – А если, – медлит, кисло улыбаясь, – Я скажу, что ты мне нравишься, это прояснит ситуацию? Хелмайн не дрожит ни одним мускулом, но упорно чувствует, как внутри что-то кольнуло. Сейчас она напоминала фигуру из шариков, которая постепенно лопалась с оглушительным треском, налетая на иглу. Она хотела бы взорваться прямо сейчас, но не могла. Упорно, стойко держалась. Что он сказал? не ведись. – Несмешная шутка. Ты говоришь это абсолютно всем. – Всем? – кривая усмешка взыграла на лице Тома, выражая немую обиду, – интересно, кого ты имеешь в виду под всеми? – Всех и имею в виду. Ты привык к тому, что тебе все сами на шею вешаются. Только попроси, и любая тут же упадет тебе в ноги. Или в постель. Ах да, или ты любишь что поэкстремальнее, школьный толчок, например. Неудобно наверное, но функционально... – поджатые губы останавливают нежелательный хаотичный поток слов. боже, куда ее несет – Что ж... Ладно, – отстраненность, читаемая в голосе Каулитца, впивается в нее еще одним миллиардом игл, – Выходит, что по-твоему, я совсем мудачье бесчувственное. – Это ты еще себе польстил, хах, – еще немного, и девушка бы разразилась настоящим истерическим смехом. – Окей окей, – покачал головой Том, – ну по крайней мере, я не такой, как ты. Ботаничка отбитая, у которой нет ничего, кроме сухих формул в башке, от которых мозги плавятся. Я даже не удивлен, что с тобой никто водиться не хочет. Хелмайн цепляется за такую некомфортную белую пустоту позади, вновь прикрывая глаза. Отчетливо слышит такой честный комплимент от парня, который вроде как ей симпатичен, но в то же время хотелось посильнее его толкнуть. Чтобы было больнее. – Не твое дело, с кем кому водиться. Я все сказала и не намерена больше продолжать этот разговор. – Безразличная зануда, – почти прошептал Каулитц, внимательно глядя на девушку, жмущуюся к стене. И секунды на воображаемом таймере кончились, дошли до нуля. – А ты – самовлюблённый, наглый придурок, считающий, что все в этой жизни тебе можно. Просто сынок богатенького папаши и ничего больше! Твой брат вырастет куда более стоящим, а вот на тебе, похоже, природа отдохнула. Оставь меня в покое и живи дальше, как ты можешь – получай неуды, еби одноклассниц по туалетам, ходи к директору за очередную проделку – все равно всемогущий папаша тебя отмажет, и все сойдет тебе с рук! Ты считаешь себя самым крутым, захотел, щелкнул, и весь мир твой! На каждый случай у тебя есть шутка-прибаутка, и редко, когда она не ниже пояса, – она уже разошлась по полной, не в силах остановиться и испепеляя парня взглядом, – но мир не такой радужный, как ты привык видеть! Хотя... Где ты можешь его увидеть? А нигде! Точно не на тусовках своих и гулянках. Потому что ты не умеешь быть серьезным, точно так же как и говорить о таких вещах, как «нравиться» или «любить». Ты просто не знаешь, что это такое по-настоящему, и живешь как последний распиздяй на земле! Я не понимаю, что все находят в тебе, в твоей «крутости» – желание поржать над всеми и кого-то унизить? Поиграть девчонками как куклами и смешать с грязью то, что больше всего ценится? Все опошлить и высмеять? Ты – самая настоящая пустышка, ноль, шарик. Поднесу иглу – и ты лопнешь, как и вся твоя напускная «крутость». И именно то, что ты несешь в себе – я больше всего ненавижу. Хелмайн толкнула его чуть ли не изо всех сил, но парень отшатнулся буквально на полшага. Потому что именно сейчас ее разразил самый настоящий взрыв, и она высказала Тому все, что думала о нем. Игнорируя все посторонние чувства и избавляясь от неприятной рези в груди, биения под ребрами. Ревности. Взгляд Тома уже не выражал ничего, будто со всем соглашаясь и блестя некой обреченностью. о да, ты такая сука, раз унизила его в глазах его же дружков, таких же тупоголовых идиотов, под стать ему а теперь вали нет, ты красотка. поставила на место, теперь дышится легче. Сил почти не осталось, лишь растоптанно, смято улыбнуться. Хотя это была не улыбка, а жалкая попытка починить себя. В глазах Тома плыла пустота, помноженная на призрачную обиду и отстраненность. Он даже ничего не отвечает и отворачивает голову в профиль, не желая смотреть, как девчонка снова убегает, на ходу закрывая сумку. она может это делать на ура Оставляет даже свою тетрадь, учебник и пенал. Не забрала, внеся на эту гребанную последнюю парту еще большего хаоса, как и в его в одночасье треснувшую душу. а еще она права. жестко и радикально, но права Перед глазами стремительно мутнеет от слез, а пролеты лестниц кажутся такими короткими. Нужно скорее бежать отсюда, и плевать, что впереди еще два урока. хотя кого ты наебываешь, девочка, от себя, потому что тормозов нет уже, когда видишь эти его гипнотические глаза. На переходе остается лишь захлебываться соленой водой, хлещущей от позорной слабости. Снова. Она все время хотела быть сильной, а стоило напрячься по-настоящему, хотелось уже умереть от того, что внешняя сила сломила. Против воли. Асфальт тоже намок от начинающегося ливня, но девчонке все равно. А если я скажу, что ты мне нравишься, это прояснит ситуацию? Гром оглушительно раздался над головой, синхронно с ним загорелся зеленый. – Георг, стрельни зонтик по-братски. – Чувак, че это щас было? Я выпал конкретно. Ну задротша и дала... – Да быстрее ты, блять!