Клетчатая рубашка

Мечты кончаются ложью, как и слова

Под сердцем больше не гложет, ведь там горит свеча?

Семья... Что то на значит для человека? Каждый ли, находясь в семье, чувствует себя в безопасности? Чувствует ли себя любимым, защищенным? Оберегаемым? Порой, переступая порог родного дома, каким бы он ни был, мы предвкушаем два варианта. Тебе будут рады или же растопчут за любую оплошность? В случае Хелмайн всегда был именно второй вариант. – Ну и где ты допоздна шлялась, а? – за спиной послышался знакомый, но такой мерзкий тон, от которого даже подкосились колени. От грозного тона отца девушка замерла, даже боясь повернуться. Но все же решилась за себя постоять. Будь что будет. – Гуляла. А что, нельзя? – Уже полодиннадцатого вечера, где тебя черти носили?! – воскликнул он уже громче. Сбросив туфли, в которых ноги уже очень устали, Хелмайн последовала в кухню. Там уже сидел Эдди и смотрел по телевизору свой дебильный, по мнению девушки, футбол и преспокойно ел чипсы. – Оу, а я думал, ты вообще сегодня не явишься, хах. Ну и куда мы такие нарядные ходили? – погрузив одну чипсину в рот, он просканировал сестру взглядом. – Мне бы тоже хотелось это знать, – поддакнул отец, останавливаясь в проеме, – и что это за прикид заправской шлюхи у тебя, а?! Последние слова он выкрикнул слишком громко, что уши почти заложило. – Хах, а ты видимо, у нас специалист по знаниям о заправских шлюхах, да? Да, не стоило ей так много общаться с Томом. Она научилась его дурацкому чувству юмора и бесконечным подколам. – Да как ты смеешь?! – мужчина резко схватил ее за руку и потащил в сторону ванной, на что она взвизгнула, издав непонятный звук, – поговори еще так со мной, сучка! Была нормальная, а сейчас что? А ну признавайся, с кем ты там спуталась? – Ни с кем! Отпусти меня! Отпусти! Эдди как и всегда был безучастен ко всему. Хотя он знал, что попадаться отцу под горячую руку не стоит, а Хелмайн как нарочно провоцировала его на безграничный гнев. Или, может потому что Брюгер-старший просто ненавидит свою дочь и делает ее виновницей абсолютно во всем. Подведя к раковине, он включил холодную воду и буквально силой опустил в нее голову девушки. Хелмайн кричала и стала сопротивляться уже с кулаками, но безуспешно. Второй рукой отец нанес горькое, щиплющее мыло и стал растирать по лицу. – Чтобы больше никогда этого на тебе не видел, ясно? Проститутка малолетняя, – зло выплюнул он, оставив Хелмайн. Она едва не ударилась животом о раковину от сильного оттолкновения и поморщилась от мыла, щиплющего глаза. Умывшись как следует, она старалась не заплакать, пряча лицо в полотенце и затаивая дыхание, насколько это было возможно. *** Спина мягко коснулась подушек, раскиданных на кровати. Ноги скрещены. Тело расслаблено. Под пальцами холодный гриф и жалящие кожу струны, не желающие выдавать приятные слуху аккорды, а лишь какую-то несуразицу. Том редко бывал в таком одиночестве, раскинувшись на кровати с гитарой в руках. Мысли, скопившиеся в одну большую грозовую тучу, так и норовили ударить, прихлопнуть насмерть. Каулитц дернул по струнам, вызывая новый звук, и тут же скривился. Все не то. Все отвратительно и сумбурно, как по звучанию, так и в голове. После ужина, когда наконец-то предоставилась возможность побыть одному, Том первым делом взялся за гитару, наигрывая что-то произвольное, лишь бы отвлечься от потока монотонных и тревожащих душу мыслей. О себе. О ней. О ней. О ней. О ней. Том прикрыл глаза, пытаясь поймать такое ценное расслабление, как снова терялся и тревожился, воображая ее рядом. Ту, которая в очередной раз бросила в его адрес оскорбления, оставив за собой последнее слово. И снова оказалась правой. Парень бесконечно путался в том, как сделать так, чтобы она снова была расположена к нему и по-доброму, с девичьей наивностью и блеском в глазах улыбалась. Он уже не ощущал себя прежним, отчего сам себя не узнавал. Не хотелось бежать за каждой юбкой и предлагать совместный вечер, не хотелось прикладываться к выпивке, а потом зажиматься с какими-то девицами по углам и вести себя как отвязный заводила вечеринок. Все это уже казалось ему пережитком прошлого. Пора взрослеть. И именно эту фразу он услышал в голове голосом Хелмайн – серьезной и даже в неком смысле холодной девчонки, которая неумело проникла в его сердце, но так мастерски поворачивала фокус его мыслей на нее саму. Всего лишь помогала ему с учебой. Но Том не мог просто так отказаться от всего, что имел раньше. Он привык быть всеми обожаемым и любимым, чтобы девчонки от одного его присутствия тянулись к зеркальцам и помадам, чтобы прихорошиться. Ему это безумно льстило, но в этот момент как никогда становилось противно. И Хелмайн видела это. И сейчас видит его насквозь как безответственного, ветреного парня, живущего лишь сегодняшним днем и сорящего деньгами как бумагой. Глядя на себя со стороны ее глазами, Тому снова становилось не по себе. Будто хотелось смыть всю эту маску и хоть ненадолго побыть собой. Чтобы она видела его таким. Простым мальчишкой, которому не чужды простые человеческие чувства. А чувства ли это? Том продолжал усиленно размышлять, буравя взглядом потолок и мягко перебирая пальцами струны. Хотелось задыхаться от эмоций и немедленно что-то предпринять. Написать ей. Извиниться. Потому что Том отчетливо знал, что просрал ее доверие, что было сейчас ценнее всего. Все, чего хотелось – прижать к себе в тот момент и больше никуда не отпускать. Взглянуть в эти бездонные, зеленые глаза, пропитанные болью и злостью, хорошо уловимой. Эта злость оправданна. Я бы и сам на себя злился... Внутри бушевал дикий трепет, разгоняя ток жара по всему телу. И невыносимая неприязнь к самому себе сжирала, оставляя лишь пессимистичные мысли. Боже мой, ты просто подонок, Том Каулитц – зажмурился он снова, но как назло ощутил на себе снова ее ярость и с каким рвением она бросила ему в лицо его же вещь. И после чего снова убежала. Но ее неподдельный гнев. Ее слова... Их хотелось слушать и слушать, а ее взгляд – никогда не упускать из виду. Чувствовать ее рядом, уже не контролируя себя и испытывая бешеный коктейль из чувств, заполняющих нутро жарким теплом. Нечто неизвестное будоражило сильнее, стоило еще раз прокрутить в голове, как беспомощно она лежала там, на диване напротив, сворачиваясь калачиком и бормоча что-то во сне, укутавшись в большую клетчатую рубашку. Как почти засыпала в машине. И какой неподдельный страх охватил Тома при виде каких-то троих отморозков, окруживших ее. Наверное, если бы злость застелила всякий здравый смысл, он бы избил их до смерти, лишь бы не прикасались к девчонке. Его девчонке в милом желтом свитере с длинными рукавами, потому что она постоянно мерзнет. Его девчонке со смущающимся, бегающим взглядом и пунцовыми щеками от очередной шутки. Это тепло, что грело изнутри, было самым приятным из всех прежде когда-нибудь испытываемых чувств. Том расслабленно улыбнулся, еще раз проведя по тонким струнам, вызывая такой же трепет, как и в собственном сердце, бившемся в сладких муках. Кажется, теперь мелодия хорошая и складная, а мысли хоть как-то затихли, выровнялись, и больше не клевали несчастную голову, как большие, хищные птицы. кепочка, ты спишь? быстро набрал он в телефоне, но тут же стер. Сейчас он не в том состоянии, чтобы трезво мыслить. Но внутри все еще заходилось жаром и теплотой при виде этого прозвища. Хотя сегодня девушка была как раз без кепочки, а в платье темно-зеленого цвета и алой помаде, что безумно ей шла и делала еще сексуальнее, – отметил про себя Том. Ей идет зеленый. Ее цвет, ее стихия. Как и эти еловые, цвета утренней росы глаза. И даже когда над ней пытались хихикать одноклассники, а парни кидали многозначительные подколы и клички, Том приходил в немое бешенство, не зная, как это объяснить как можно вразумительнее. Почему-то ему казалось, что никто кроме него самого не имеет права так обращаться с ней или же даже касаться. Одолжишь свою задротшу, мне надо оценки подтянуть? Эта, казалось бы, безобидная фраза, брошенная Георгом, взорвала внутри Тома настоящую гранату, но он не показал виду. Она только моя. И это было абсолютной правдой. Только его ценность и его личный целитель от дурных пороков, что раньше казались нормой. Отец много раз называл Тома безответственным и ветреным, и что интересно, такого же мнения была и Хелмайн. И глядя на нее снова и снова, хочется сильнее убедить в обратном и по-настоящему заботиться о ней и оберегать. И нет, это была не жалость к девчонке из неблагополучной семьи. Это было... Что? Сердце в очередной раз екнуло, перестало биться, заставляя в полной мере ощутить нестерпимый жар, охвативший тело. Я так слаб, боже, – усталый выдох вышел вместе с очередным гитарным аккордом. Рядом с ней хочется быть кем-то другим. А кто же я, другой? Кто я – настоящий? В дверь шумно постучали, что очень напугало Тома и заставило распахнуть глаза. В комнату вошел Билл с какой-то книжкой в руке. – Братик, а что ты делаешь? Старший Каулитц закатил глаза, приходя в немое бешенство от того, как мелкий в очередной раз врывается в его комнату и нарушает поток мыслей. – Медитирую. Присев на край кровати, младший свесил ноги и потормошил брата за плечо, побуждая привстать. Иногда Тома просто разрывало от желания отвесить Биллу хороший подзатыльник и научить, что чужие границы тоже следует уважать, даже если ты ребенок. – А что такое мети... титировать? – с умным видом пытался повторить Билл, но вышла такая несуразица, из-за которой Том усмехнулся. – Неважно, – гитару пришлось отложить в сторону и присесть на кровати, скрестив ноги по-турецки, – че пришел-то? Протянув руку, Том ненавязчиво дал понять брату, чтобы он приблизился. И Билл охотно подполз ближе, «ныряя» в объятия старшего. – Я хочу, чтобы ты почитал книжку мне на ночь! – произнес решительный детский голосок. – И что тут у тебя за книжка? – Том начал разглядывать цветные страницы какого-то фантастического произведения, – Гуманоиды и роботы, захватившие Землю? Че за фигня, Билл? – и тут же скривился. – Нее, роботы это те, что захватили землю! А Гуманоиды должны как раз остановить роботов и спасти галактику от их захвата! – Боже, Билл, ты уже взрослый мужик, а читаешь такую ерунду, – скептично выдохнул Том и пролистал еще пару страниц, на которых действительно была нарисована Земля, захваченная этими самыми Роботами... Или Гуманоидами? Том так и нихрена не понял. – Ну пожа-а-алуйста, Том! – взмолился черноволосый мальчишка, надув губки. Кое-как прочитав брату пару страниц, Том едва держался от того, чтобы выдать вслух, какая же это хрень. Вообще он никогда не любил ни фантастику, ни истории про космос и каких-то там гадов из галактики. Билл же был восторге, приютившись у брата на руке и рассматривая красочные картинки. – Билл, почему ты еще не в кровати? – их идиллию прервала мама, отворившая дверь в комнату Тома и обнаружившая, как ее младший сын нарушает режим. – Мы читаем книжку! – невозмутимо отпарировал ребенок. – Уже десять, ты должен идти спать, – безапелляционно проговорила Симона и взяла его за руку, – Том, тебя это тоже касается. – Да я пока не хочу спать... – бесцветно буркнул Том, буравя взглядом пустоту. Мать вывела Билла в коридор и прикрыла дверь, убедившись, что он пошел в ванную, чтобы умыться и почистить зубы на ночь. Но уходить из комнаты Тома не стала, чувствуя что-то неладное. А потому присела на край его кровати, внимательно вглядываясь в гамму его потерянных эмоций. – У тебя что-то случилось, сынок? Том проморгался, возвращаясь к таким неприятным и будоражащим размышлениям. Но понимал, что скрыть это тяжело, и нужно с кем-то поделиться. Тем более с матерью, – Ваше свидание с Бетти прошло плохо? В ответ на это парень как-то нервно усмехнулся, до пугающей дрожи во всем теле неестественно. – Нет, все отлично, – соврал он. В мыслях была совсем не Бетти. – Это хорошо. Твой отец будет этому рад. – Чему рад, мама? Что я просто буду изображать, что встречаюсь с дочерью шишки, которая рубит ему контракт? Или что? Том зашелся злостью и уже чувствовал, как побагровел. Изнутри нестерпимо горело. Конечно, да. Купер – глава одной корпорации, с которой отцу Тома и Билла предложили выгодное сотрудничество. Кажется, хитроумный ход по завоеванию его доверия «через постель» с его дочерью провалился. Сдаешь позиции, Том? Ему снова стало противно от самого себя. И, кстати, об истории с машиной герр Каулитц-старший не в курсе. Хоть какие-то плюсы от его ночных дежурств. – Расскажи, что тебя мучает, сынок. Вы поссорились с ней? – Нет. Просто я не хочу больше с ней видеться. Она мне не нравится. Том нарочно оттягивал момент, когда мог бы открыть все, что его по-настоящему мучило. Но пристальный взгляд матери осложнял этот порыв. Парень боялся быть непонятым. Осужденным. Его привлекает не девушка его статуса, а та безродная дворняжка с его класса? Такое бы точно не понравилось ни его отцу, ни матери. – Ты задумался о чем-то другом, сынок. Точнее, о ком-то. Я же вижу это по твоим глазам... Рассказать все пришлось с большим трудом, превозмогая себя, растягивая звуки в неприятные паузы и подыскивая нужные слова. Ну, короче, может, ты это... Ну, помнишь... Это та девчонка, которая один раз ночевала у меня. И она мне, ну... С учебой помогает. И на физре я тоже подрался из-за нее, ну... И которую я трахнул на этой же кровати, но умолчал об этом Стало немного легче, когда Том высказал все. – Это очевидно сынок, ты влюблён в эту девушку. Жар изнутри сменился нестерпимым холодом, который потяжелел в конечностях. Симона по-доброму улыбнулась, будто огласила такую простую истину для Тома, но он до последнего не верил. – Ты взрослеешь, это нормально. Что ты чувствуешь, когда она рядом? – Я хочу оберегать ее и быть с ней. Хочу быть уверенным и сильным... Она... Она нужна мне! – решительно заявил Том, чувствуя, как к горлу подкатывает колючий ком, – Я хочу сплетать ее пальцы в замок, видеть ее улыбку, делать счастливой. Но я все только порчу... Теперь она не доверяет мне, а только избегает. Хотя я действительно виноват, но я готов на все, лишь бы заслужить ее прощение, ма... Даже сейчас, если бы ты знала, как я скучаю по ней! Как волнуюсь, когда она там, под одной крышей с этим уродом, который ее избивает, и ей некому помочь! Я уже не знаю, когда начал думать об этом, но... Похоже ты права... Я действительно влюбился, идиот После еще нескольких минут разговора дверь закрылась, и Симона наивно положилась на то, что старший сразу ляжет спать. Но разве мог идти сон на такую забитую различными мыслями голову? Удостоверившись, что за дверью тихо, и больше его не потревожат, Том снова взял в руки гитару и продолжил что-то наигрывать. Свет в комнате уже не горел, разве что маленький ночник Билла слабо светился на тумбочке. Даже он сейчас напоминал о ней. За окном крупными каплями шумел дождь, а Том так и замер в скрючившейся позе, в конечном итоге положа голову на согнутый локоть, как бы опираясь на гитару. Надо бы записать, пока не забылось. Но Тому было лень это делать, и он посчитал, что все будет держать в голове. Если бы ты была рядом, я бы не раздумывая, посвятил тебе эти ноты. Он боялся того, что сейчас чувствовал. *** Конец недели подошел, как всегда, неожиданно. Оставалось еще пару уроков и, наконец, выходные. Хелмайн не говорила с Томом в школе. По-прежнему избегала и нарочно садилась по отдельности, скрываясь большой толстовкой и кепкой. Чтобы быть еще более незаметной. Платья и макияж она больше не могла носить из-за свежих синяков, украшающих тело и лицо. Оттого и тонального крема расходовалось больше, но синеватые следы все равно проступали. Все, чего хотелось девчонке – просто стать невидимой и не становиться жертвой его взгляда. Хелмайн уже почти переступила эту черту, за которой могла чувствовать себя свободно. Не тревожить себя чувствами, которые не имеют ни продолжения, ни будущего. Ни-че-го. Хотя, чего греха таить, она наблюдала за причиной своего беспокойства в мешковатой одежде и повязке. Странно, но он больше не ржал о чем-либо с Георгом или даже Густавом или другими парнями, будто даже делал вид, что их... не знает? Может, на него хлопнулся огромный метеорит или оплеуха от папаши, раз наконец-то взялся за ум и теперь проводит перемены не в компании друзей и юбок, а с учебником? Хелмайн даже не хотела об этом думать. Но все же ее трогала слабая улыбка и жгучее изнутри тепло от знакомого тембра и этой интонации. Чего грустишь, кепочка? Хей, да почему ты не сидишь больше со мной вместе? Я же извинился. Она так и не знала, что ответить. Просто мечтала о том, чтобы наконец-то учебный день кончился и... Что дальше-то? Еще один такой же серый день, и ей повезет, если отец просто отвесит ей пощечину даже за самую мелкую оплошность. На уроке социологии Том пытался делать вид, что что-то конспектирует за учителем, но втайне был погружен в свои мысли. Ему надоела эта недосказанность и вечные бега, которые в последнее время как никогда участились. Хелмайн просто игнорировала его, что резало по живому сильнее любого лезвия. Со скучающим видом глянув сначала в тетрадь, а потом на телефон, Том предпринял попытку, открыв диалог с «Кепочкой».

привет

Он замер, глядя вперед. Хелмайн как раз сидела за второй партой перед учительским столом, в то время как сам он – за последней. Прожигая взглядом спину девушки, облаченную в широкую толстовку и капюшон, он стал наблюдать, прочитает ли? ответит ли? ну привет

я хочу поговорить с тобой. ты ведь как и я, ненавидишь социологию и ничего не пишешь

Быстро набросал Том и нажал «отправить». Только бы не спугнуть. Хелмайн не спешила с ответом, но в конце концов пришла смс-ка. я много чего ненавижу. когда например, люди ведут себя как двуличные сволочи

о чем ты?

да так, мысли вслух. Том нахмурился, спрятав руки под парту, чтобы учитель не заметил. Хотя, по сути, ему и так было пофиг, чем занимаются ученики.

ты какая-то странная стала

какая? отбитая? я и без тебя это знаю

нет, я не об этом. ты стала еще более закрытой, не разговариваешь со мной

а надо? тебе же и без меня хорошо

нет, неправда. мне без тебя плохо.

что у тебя случилось?

Ему без нее плохо. И он не соврал. плохо без «задротши»? или как вы там меня называли? не смеши

я не называл тебя так. и повторюсь, что мне не все равно. что у тебя случилось?

мне хреново и в очередной раз меня избил отец. этого достаточно? Сообщение лишь подтвердило Томовы догадки. Увидев это, он старался не злиться и сильнее стиснул зубы.

черт, я так и знал

нет, недостаточно. давай поговорим с тобой на перемене. я хотел раньше, но ты все время убегаешь

я не обязана докладывать тебе все. ржи дальше со своими дружками и кадри девчонок. это ведь лучше, не правда ли?

не говори так

я правда за тебя переживаю :с

мило но тебя это не ебет, ясно?

ебет. я вижу, что тебе нужна помощь

какие мы глазастые стали. что, свободные юбки кончились? от меня же ты получил, что хотел, а теперь вали Том поджал губы, чувствуя, как эти строки пробиваются через экран и ранят его

не свалю

том, хватит это не смешно

согласен, то, что с тобой происходит, это не смешно. я прошу о доверии

а ты его заслужил? ты постоянно липнешь ко мне, но при этом ведешь себя как легкомысленный мальчишка и тут же заигрываешь с другими и ржешь надо мной со своими друзьями за моей же спиной. ты бы стал доверять такому человеку? не думаю

кепочка, послушай

писать очень долго, пожалуйста, давай поговорим на перемене. я прошу тебя

я не хочу ни о чем с тобой говорить просто отстань от меня и забудь, как меня зовут. хотя ты и так не помнишь. сам придумал мне тупую кличку и радуешься

помню. хелмайн.

повторюсь, раз до твоей тупой башки никогда с первого раза не доходит. все, что со мной происходит, тебя вообще не касается. живи своей жизнью. что неясного я сказала? Вот и тупик. Том обреченно вздохнул, спрятав телефон в карман. Попытка вывести девушку на разговор не увенчалась успехом. Он сделал только хуже. Надо действовать, Том, надо действовать, – решил парень, и после звонка наконец подловил ее в коридоре, когда та решительно зашагала в сторону кабинета биологии. Слава богу, что ее удалось быстро догнать. Том положил руки на плечи Хелмайн и развернул к себе, заставляя встретиться взглядами. Его – слишком обеспокоенным. Ее – таким неживым и стеклянным, но в котором еще плескались отголоски злости. Сердце билось где-то в горле, и Каулитц всеми силами пытался унять волнение. – Ну что тебе еще? – уже беззлобно, а скорее беспомощно выдала Хелмайн, стараясь отвести взгляд. – Я не уйду, пока мы не поговорим. Внутри нее разрасталась уничтожающая все на своем пути пустота, ведущая в черное, непроглядное Ничего. И все, что туда падало – больше не возвращалось. Точно так же как не возвращались навсегда утерянные для нее способности – сожалеть, проявлять доброту, улыбаться и кого-то любить. Внутри нее была чернота, помноженная на отстраненность и безразличие ко всему. Том видел, что прежде она никогда не наносила столько тонального крема. На правой щеке под глазом все равно было видно синеватое пятно. Он был готов на все, лишь бы не убежала сейчас снова. – Кепочка, ну что с тобой?.. – просяще, искреннне. Хелмайн на какое-то мгновение расслабилась, опустив голову и все еще боясь смотреть на Каулитца. И он этим воспользовался. Шумное беспокойство заскребло на душе парня, когда он аккуратно взял оба тонких запястья и попытался вглядеться в туманный, наполненный серостью и болью взгляд. Но лучше бы он этого не делал. Наткнувшись на странные красные отметины на бледной коже, не закрытые тканью, парень судорожно задрал рукава толстовки, и его глаза тут же расширились от ужаса. На женских руках красовалось несколько свежих кровавых полос от порезов. – Это что еще такое?! – ахнул он, вытаращив глаза. Этих полос, уродующих нежную кожу, было слишком много, что один вид вверг Каулитца в немой ужас. Бдительность вернулась к Хелмайн, и она судорожно одернула руки. – Тебя не касается! Как дикая кошка, боящаяся человека, она моментально вырвалась и решительно последовала вперед. Но Том не отставал. Теперь вопросов появилось еще больше. – Это он с тобой сделал?! Кто это сделал, скажи! – кажется, на них уже оборачиваются другие ученики, потому что Том неосознанно повысил голос. Очертания коридора резко расплылись искаженными линиями и кругами, и шаг на секунду замедлился. Хелмайн остановилась, пытаясь проморгаться. Коснулась чего-то теплого под носом, и пальцы моментально окрасились в бордовый цвет. А что было дальше, она не помнила. Только как перед глазами внезапно стало темно. – Эй, ты чего?! Очнись! *** – Том... Иди сюда, она, кажется, просыпается! – как будто сквозь толщу воды слышался чей-то голос. Но больше похожий на... детский? Что-то выталкивало из сна. Невыносимо омерзительное чувство. Головокружение? Тошнота? Тяжесть под ребрами? Хелмайн даже не помнила, когда в последний раз нормально ела. Провалившись в необъятное черное пространство, она думала, что где-то летит, что ее неимоверно шатает во все стороны. На лбу что-то мокрое... Во рту было ужасно сухо, конечности отнимались. В голове будто звонили сотни колокольчиков до омерзительного свиста, а в горле замер противный ком. Она даже не понимала, сколько времени прошло так и где вообще она находится. Мальчишка подпрыгнул на месте, заметив малейшие движения со стороны девушки на кровати старшего брата. Прислонил ко лбу влажную ткань чуть теснее и по-настоящему заволновался, – Тооом, иди сюда! Хелмайн смазанно различила звук открытой двери, после чего гневную интонацию: – Блять, Билл, я просил тебя не заходить сюда! Девичье слабое мычание дошло до слуха обладателя голоса и заставило вздрогнуть, – кепочка! Том подлетел к кровати, на которую уложил девушку, и быстро взял за руку. Холодная. Очень холодная. Да и в целом, вид у девушки был одним словом, измученный – волосы разметались по подушке, цвет кожи мертвенно-бледный, даже губы посиневшие. Она была такой живой и неживой одновременно. Бушующий изнутри страх закрался в душу Тома ощутимой дрожью, – ты как? Эй... Да уж, притащить домой не подающую никаких признаков жизни девчонку оказалось той еще задачей, но к счастью, у Тома и сегодня была машина. Быстро остановив кровь, он незамедлительно взял ее на руки и понес прочь из школы, убедившись, какая же она легкая. И пусть на них смотрело полшколы, неважно. Каулитц был не на шутку перепуган ситуацией и даже хотел везти девчонку в больницу, но чувствовал, что это простой обморок. И оказался прав. Правда, пришлось освободить хрупкое тело от толстовки и ботиночек, оставив лишь в тонкой желтой водолазке и черных джинсах. Хелмайн с трудом разлепила глаза и оглянулась, увидев сначала Билла, держащего в своих маленьких ручках стакан с водой, а затем его. Собственной персоной сидящего рядом и наклонившегося над ней и так трепетно ожидавшего хоть какой-то ответ. – Ты хочешь пить? – проверещал Билл, чем неосознанно выбешивал брата. Том был взволнован, испуган и напряжен одновременно, и вывести его из себя могла любая мелочь. – Конечно хочет, чего спрашиваешь! – рявкнул старший Каулитц и вырвал из ручек брата стакан. Черноволосый мальчишка был напуган не меньше брата, все так же ожидая, когда его «подружка» все же очнется и будет ли с ней все хорошо? Том помог ей приподняться, и в следующую минуту девчонка жадно поглотила половину стакана воды. Теперь Хелмайн окончательно убедилась, хоть и замутненным сознанием, что это ей не снится. Знакомая комната. Плакаты с рэперами. Открытая пачка чипсов на столе. Кучи сваленных друг на друга книжек и гитара в углу. Ничего не меняется. – Как ты себя чувствуешь? – беря из рук девчонки стакан, поинтересовался Том. После чего кивнул Биллу, намекнув, чтобы мальчик оставил их наедине. – Голова болит... – ее хрип отозвался внутри Тома болью и тревогой. Парень быстро достал из аптечки обезболивающие и протянул девушке, и она тут же их выпила. Спустя несколько минут стало немного легче. Том не отходил от нее ни на шаг, следя за малейшей эмоцией. Конечно же, она сразу набросилась на него с вопросами «что я здесь делаю» и «зачем ты вообще сюда меня притащил». Том этого ожидал и быстро закрыл тему, аргументировав, что не мог поступить иначе. Они еще какое-то время посидели, пока девчонку не посетила одна, на ее взгляд, необычная просьба. – Том, извини, это может прозвучать странно, но... можно я схожу в душ? – Конечно, – он пожал плечами, легко улыбнувшись и выразив свое согласие, – только... Из сменной одежды я могу предложить тебе только свою футболку. Том попросил ее не закрываться. И не потому что на языке Хелмайн он похотливый козел, а потому что неизвестно, что могло бы с ней случиться в душе за запертой дверью, а он все еще волновался. Но спустя двадцать минут она все же вернулась. С мокрыми волосами и в Томовой огромной футболке почти до колена с какой-то надписью, похожей на рисунок граффити. Ей стало даже немного легче. Дом семейства Каулитц поистине казался ей огромным и роскошным. Буквально сияющим и таким уютным, когда она несмело брела по коридору обратно до комнаты Тома. – Вау, а тебе идет! – без толики похоти отметил вслух он, когда Хелмайн зашла в его футболке. – Спасибо... – она все же смущалась, но сейчас чувствовала себя как никогда счастливой. Вскоре Том и сам ушёл ненадолго в ванную, а девушка, чтобы чем-то занять себя в его отсутствие, зашла в детскую Билла, который увлеченно смотрел какой-то мультфильм по диснеевскому каналу. – О, привет! – мальчишка резво отреагировал на ее появление. – Привет, Билл, – она присела рядом с ним на пушистый ковер. – Ты больше не болеешь? Брат сказал, что ты заболела... – с неподдельным детским страхом поинтересовался младший Каулитц. – Нет, со мной все хорошо... Наверное, – Хелмайн приобняла его одной рукой, и мальчишка в буквальном смысле повис на ее шее, – бывает. Я просто переутомилась и долго не ела, а в целом, мне лучше... – Том испугался за тебя! Очень-очень! Он даже сказал мне, чтобы я не шел сегодня в музыкальную школу, а тете наврал, что у меня дополнительные занятия. Мы вместе пытались тебя разбудить. И Том даже накричал на меня, хотя я ничего такого не сделал... Хелмайн улыбнулась и погладила мальчишку по черноволосой макушке. Он так и лез за лаской, словно девчонка была его второй мамой. Она даже не знала, любила ли детей или нет, но Билл за такой короткий срок по-настоящему пленил ее сердце, и по отношению к этому мальчишке оно разгоралось теплотой. И глаза, почти идентичные Томовым. Даже улыбаются они одинаково. – Да уж, иногда он может и накричать... – как бы в шутку поддакнула она, но Билл тотчас ее перебил: – Ну или потому что он втрескался в тебя по самое не хочу! Хелмайн даже оторопела от такого заявления. – Билл, что это за выражения? Где ты такому научился?! Хотя, вопрос конечно, глупый, учитывая, кто его брат. Он и не такие выражения может выдавать. – Честное слово, он сам так сказал! Я слышал! – продолжал настаивать мальчишка, вытаращив и без того большие карие глаза. – Ну и чего ты там слышал, м? – за спиной раздался голос Тома, и Билл тут же замолчал. По спине Хелмайн вновь пробежались мурашки от неожиданности и знакомого тембра. – Да мы просто мультик смотрим, – мягко улыбнулась она и повернулась в сторону Тома. Который напяливал на себя домашнюю черную футболку и на жалкие секунды давал возможность взглянуть на свое крепкое, подтянутое тело. Прилив смущения снова подступил к щекам, но Хелмайн быстро одернула себя. Она уже там все видела. И эти мысли снова не давали ей покоя. *** Родители братьев вернулись раньше обычного, к чему Хелмайн не была готова. Том ясно дал понять ей, что из дома она пока никуда не выйдет, но как вести себя с его родителями – загадка. Ей было безумно неловко и стыдно перед ними, еще и в таком замученном виде. Каулитц оставил ее в комнате, в то время как они с Биллом пошли встречать их. Время как раз подходило к ужину. – Как дела у вас в школе, ребята? – первым делом поинтересовалась мать. – Странно, давно мне не звонил директор и не жаловался на кого-нибудь из вас. Я про тебя говорю, Томас, – в ответ на реплику отца парень закатил глаза, бросая немое «ну спасибо за крутой подъеб». – Все нормально, – сухо бросил он, переживая за то, как объяснить в доме присутствие Хелмайн. Все же отец очень бесился с того, когда Том приводил домой девушек. – Да, мам, а у меня в музыкальной школе скоро выступление! – не мог не похвастаться Билл, буквально прыгая от радости. Набрав побольше воздуха в легкие и мысленно молясь, чтобы Билл не проболтался, Том решил сказать, что его так долго мучило. – Мам, пап... В общем, я не один. Ну, так сложилось... Та девчонка, которая мне с учебой помогает, она сейчас тут, и можно она побудет сегодня у нас? – Ну конечно, милый, обязательно зови ее на ужин, – на удивление, Симона отозвалась очень доброжелательно, а ее муж просто проигнорировал слова сына, скрывшись в кухне. Конечно же, Хелмайн нужно было покормить. Идея с ужином вышла откровенно говоря, хреновой, и по тихой, даже напряженной обстановке, Хелмайн это чувствовала. Билл слопал свою порцию чуть ли не в первые десять минут, но тут было правило – покидать стол нельзя, пока глава семьи, то бишь, отец, все еще находится за ним. И потому Билл скучающе смотрел из угла в угол, болтая ножками, чем раздражал всех вокруг. Хелмайн неспешно тыкала вилкой в тарелке, все еще испытывая неловкость. Но рядом сидел Том, и это... Успокаивало? Даже создавало некое укрытие от не очень-то доброжелательного взгляда герра Каулитца-старшего. – Вижу, сын, ты переходишь все границы наглости. Раньше ты путался с девушками только в школе, а сейчас уже садишь их за наш стол. Что дальше? Желваки зашевелились, а в глазах даже помутнело от злости. Том сглотнул, поджав губы. Хелмайн побелела еще сильнее и закачала головой. – Йорг, что ты такое говоришь? – вмешалась мать, – прояви должное уважение к гостю. – Да уж, мама права, – решился встрять Том, сверкнув гневным взглядом в его сторону, – только вот, загвоздка. Ты не уважаешь никого, кроме себя. – Нет, я действительно наелась. Большое спасибо, все было очень вкусно, – бесцветным, разбитым голосом произнесла девушка и собиралась встать из-за стола, как Том помешал ей, накрыв ее руку своей. – Хелмайн останется со мной, – внутри Тома уже лавой кипела злость, – и да, спасибо тоже за крутой ужин. Я вас обожаю! – тарелки звякнули от движений, и парень резко поднялся. – А ну сядь, я сказал! Том не послушал. Повел девушку в свою комнату. Подальше от этой приторно-интеллигентной идиллии, от которой становилось тошно. Том подозревал, что отец выкинет нечто подобное, но все же это был перебор. Он все еще тревожился за Хелмайн, которой и так сейчас приходилось нелегко. Но как только она вошла в комнату и прижала к себе свои вещи, Том не понял, в чем дело. – А что ты делаешь? – Том, это все очень здорово, я очень благодарна тебе, твоей матери, но... Извини, я не могу так! – девушка замерла посреди комнаты, и даже на расстоянии вытянутой руки были отчетливо видны мутные блики в ее глазах. – Что ты не можешь? – уже постепенно закипал Каулитц и специально встал возле двери, чтобы не дать Хелмайн выйти, – ты остаешься тут, и это не обсуждается! – Но ты же видишь, что твой отец не рад мне... – Да плевать на то, что он там сказал! – крик отскочил эхом от стен и врезался в слух, – Я не стану его слушать и останусь при своем мнении! Хотя... – парень понизил голос и раскинул руки в стороны, – да уж, ты можешь поступать как хочешь! Я не имею права удерживать тебя тут насильно, но окей, выбор невелик – ты остаешься тут или сейчас снова убежишь к тому уроду, который вообще не отдает себе отчета в том, что издевается над собственным ребенком! Тома уже несло, и злость от несправедливости происходящего застилала глаза. Хелмайн не знала, что ответить. Да и надо ли? – Я никуда не отпущу тебя, – отчетливым, строгим и стальным тоном, от которого по коже пробежали мурашки. Том буравит ее взглядом, давлея ради немого согласия. Девчонка очень напугана, и он это прекрасно видит. Она не верит ему, похоронив последний шанс на реабилитацию. И парень чувствует это тоже, стараясь стать нечто большим, чем «придурковатый бабник с ее класса». – Зачем ты держишь меня здесь? Какой от этого тебе смысл? – кричит в ней искреннее недоумение. – Затем, что я хочу тебе помочь. Она присела на кровать скорее от бессилия и усталости сопротивляться. Сопротивляться с встречной силой, что все время валит вниз, сражаться за право быть собой, наконец. Ей еще раз показали, что никто здесь ей не рад. Но только не Том, который присел рядом и стал как-то выжидающе смотреть. Он аккуратно взял ее за руку, а второй мягко приобнял за талию, прижимая к себе. Чтобы теперь она точно доверилась ему, положа руку на плечо и уперевшись тяжелой головой в грудь, – Ты же умная девочка, а не видишь самого главного... Не понимаешь... Она прижалась к нему, несмело наступая на горло своей гордости и остаткам обиды на Тома. – Может, я действительно хочу знать, чем ты живешь? И сделать так, чтобы этого впредь не повторилось? Поверь, я не такой тупой, как ты считаешь. Не разрывая зрительного контакта, Том отстранился и присел перед Хелмайн на полу. Положив обе ладони на ее колени, он продолжил. – Я не находил себе места, кепочка. Пока есть возможность, ты можешь рассказать обо всем, что тебя мучает. Поверь, пока я здесь, тебе никто не сделает больно и не ударит. Я хочу, чтобы тебе стало лучше, и ради этого я готов быть тут. Если ты, этого, конечно, захочешь... – он переводил взгляд то с ее глаз на губы, то обратно, при этом нервно подергивая пирсинг. Хелмайн смотрела на него в ответ, игнорируя вновь подступающие слезы, но держась из последних сил. От его прикосновений, таких теплых и до безумия приятных сердце пропускало удары, разливая застывающее тепло по всему телу. Оно уже было готово выпрыгнуть прямо сейчас. Задыхалось от чувств, которые казались Хелмайн слишком недоступной роскошью. Мысли о том, что еще одна крупная слеза жжет щеку похуже настоящего огня, разрывают на части. Безумно не хотелось быть слабой и так открыто представать перед таким парнем, как Том. Наглым, похотливым подонком, играющим людьми как пешками и всегда знающим, как добиться своей цели. Но в то же время Хелмайн разрывало и от губительного диссонанса. Сейчас Том снова не такой. Слишком добрый и внимательный, и она уже терялась в догадках, кто же он на самом деле. Пожалуй, со своей ролью он справлялся шикарно. Но это не мешало ей смотреть на Каулитца так завороженно, как сейчас. Слишком неотрывно, неподдельным влюбленным взглядом. Даже запретным, но сейчас сердце не обманешь никакими противоречиями. Больше нет. В голове была пустота. Точнее, мыслей было так много. Страха тоже. Страха быть непонятой и отвергнутой. Слишком ненужной. Совершенно никому в этом мире, что Хелмайн и не знала, с чего начать. – Том... Зачем это тебе? Он уже не единожды раздавил ее доверие, порвав в клочья, а сейчас снова пытается играть роль. В этом театре абсурда и она предстала перед ним униженной и «бедной родственницей». Но ей так хотелось почувствовать себя немного свободной. И она позволила себе такую роскошь, поведав обо всем. Как живёт (пытается существовать), притворяясь призраком и просто ждет, когда завтрашний день обязательно настанет. и настанет ли вообще. Про то, как ее избивал отец, а брат в детстве и вовсе толкал на улице, а сам убегал, оставляя плакать посреди дороги. Про одну единственную подругу, которая потом подло предала ее и публично унизила. все-все. Кепочка, я вижу, что ты можешь быть выше всего этого. Позволь я буду рядом. Не отталкивай меня, думая, что весь мир желает тебе зла. Он не перебивал, а потом много говорил сам и извинялся за свое дурацкое поведение. Так и протянулось время почти до самой ночи, потонувшее в откровениях. Обо всем. Она выговаривалась, чтобы отпустить все свои тревоги и прогнать из головы страшные картинки. Том слушал, а затем присел рядом, не выпуская из объятий. Поглаживал по руке, по плечам, и иногда оставлял в макушку маленькие поцелуи. Один раз зашел Билл, но старший брат быстро дал понять, что делать этого не следует, и мальчик послушно утопал в детскую. Затем какое-то время они просто молчали вместе. Но только внутри разливалось жаркое тепло, усиливаясь от взаимных прикосновений. Парень это чувствовал. Может, ему точно так же требовались такие базовые вещи, как любовь и сочувствие. Может, когда-нибудь он станет смелее и скажет об этом. Именно ей. Но не сейчас. – Девочка моя... – Том проводил ладонями по содрогающемуся телу, мягко оглаживая влажные от слез щеки. Хотя их уже почти не осталось, как и сил, разом покинувших изможденную девичью душу, – Ты и не представляешь, насколько ты сильный человек, и поверь мне, ты достойна намного большего, и рано или поздно ты избавишься от всех этих страданий. Поймешь, что у тебя есть своя жизнь, где нет места тем, кто причинит тебе боль. Если ты позволишь мне, то я буду рядом и... Я готов разделить это все вместе с тобой. Потому что я чувствую, что... – Том запнулся от внезапно появившегося кома, перехватившего дыхание, – чувствую то, что именно тогда, когда ты пришла сюда впервые... Ты научила меня намного большему, чем своей дурацкой математике... Прижав к себе Хелмайн что есть сил, он обессиленно выдохнул в ее макушку, после чего принялся медленно, с оттяжкой покрывать все ее лицо поцелуями. Собирая слезы и стирая все ее страхи, беря их полностью на себя. Он готов разделить с ней всю, абсолютно всю пережитую боль, лишь бы его девочке стало немного лучше. Хрупкие руки сомкнулись на его спине, а пальцы беспомощно комкали ткань футболки. Хелмайн прижималась к Каулитцу в ответ, пытаясь нормально дышать. Дышать его теплотой, которой он точно не жалел для нее. Он не жалел для нее ничего. – Кепочка... – ладонь скользнула по щеке, собрав крупную слезу. Хелмайн уже почти не плакала, но ей было по-прежнему тяжело морально и физически. Но в объятиях Тома она чувствовала, как медленно расслабляется и дышит свободой, которой он делился. И прямо сейчас, когда ее взгляд опущен, а руки покоятся на мужских плечах, Каулитц внимательно наблюдает за ней, испытывая нечто невообразимое, – ты меня слышишь?.. А что она должна слышать? Как кричат его мысли, материализуясь в бешеных ударах сердца и безграничном желании укрыть хрупкое создание от самого большого зла в мире? От родителя-тирана, который ненавидит собственного ребенка и обрекает его на верную смерть? Она должна слышать то, как любые слова проглатываются, теряясь в душном неверии. Том усиленно думает, что им делать дальше, но никаких мыслей не приходит. Родители не поймут такого выбора и не примут. Он должен встречаться только с девчонками своего уровня и статуса. Плевать. Том отгоняет мерзкие мысли и мягко прислоняется лбом к ее лбу, чтобы хоть раз увидеть в зеленых глазах проблеск надежды хоть на какое-то счастье. Но вместо этого он видел в них лишь серость и неизмеримое отчаяние. А так хотел хоть ненадолго увидеть ее по-настоящему счастливой. – Да, я слышу тебя, Том... Сейчас он зависим от ее шепота. Прикосновений и ее присутствия рядом. В его огромной футболке со странными надписями. А мягкие волосы пахнут его мятным шампунем. Хелмайн все еще испытывает призрачное смущение, млея в объятиях Каулитца. И в один момент сердце пропускает удар. Том уверенно кладет обе ладони на лицо девушки и в эту же секунду мягко припадает к ее губам поцелуем. Аккуратно, совсем аккуратно, ожидая ответной реакции. Девичье нутро загорается пылким жаром, который покрывает щеки, и полностью подчиняется этому порыву. Том никогда не целовал ее настолько нежно и так осторожно, будто боялся спугнуть и сделать что-то не так. Хелмайн несмело обнимает его за шею, сходя с ума от чувств, смешанных с удовольствием и теплотой. И у этой теплоты есть имя и бархатный голос, вышептывающий специально для нее такие необходимые слова. Никакая материя не осязаема в этот момент настолько же, сколько он сам. Переложив ладони с щек на плечи, затем аккуратно спустив их на талию, Том прижал девушку ближе к себе, будто пряча свою кепочку. Она же осторожно тянулась к парню в ответ, несмело лаская губы и касаясь плотных косичек. А он в свою очередь, обнимал ее так, как будто от это зависела бы вся его жизнь и рухнул бы целый мир. Он застыл на мгновение, давая возможность насытиться невообразимой нежностью до отказа. Как и Том. Не шевелился, убеждаясь в правильности своих действий. Мыслей, беспокойно кружащихся в бешеном вихре. Чувств, от которых изнутри невозможно тепло, даже жарко до влажных ладоней и ледяного узла где-то в районе солнечного сплетения. Ему не хотелось отпускать из такого нежного поцелуя ее губы, но воздух кончался. Но он все так же прижимал девчонку к себе, Немо довольствуясь, что ее голова, пристроенная на его плече – самая приятная тяжесть. – Спасибо... Спасибо тебе, Том... – задушевно шепнула она, даже выдавив улыбку. И следом коснулась маленьким поцелуем его виска, чувствуя такие же мятные ноты. Его восторг уже не наигранный, а вполне настоящий. Наверное, он радовался именно так в последний раз, когда у него появился младший братик. *** На белом потолке, куда были устремлены оба взгляда, ничего не было. Но в молчании, повисшем в комнате, скрывалось намного больше, чем было бы в тысяче слов. На плече по-прежнему покоилась голова девушки, и Тому даже было спокойнее чувствовать ее рядом. Похоже, она почти засыпала, пока он неспешно перебирал струны на своем инструменте. И только этот самый белый потолок наблюдал за улыбкой, растянувшейся чуть ли не до ушей. Ладони немного тряслись от волнения, даже вспотели. Девичья рука приютилась поперек груди, чтобы действительно обнимать его, пока Том снова наигрывает что-то сумбурное. Но он пообещал себе, что обязательно сделает из этого полноценную мелодию. А пока она рядом, все проблемы кажутся ничтожными. Вначале Хелмайн обняла за плечи, пока Каулитц собирался с мыслями, чтобы наконец-то что-то заиграть. Такая близость и грела и душила ее одновременно. Но все же больше грела. Затем сидеть надоело, и они просто легли, провалившись в мягкость Томовой кровати. Ей было приятно засыпать под незамысловатые мелодии. А ему было приятно поворачивать голову в ее сторону и зарываться носом в ее волосы. И ощущать, как легонько она дрожит, как последний листок на ветке сакуры. Слишком она запала ему в сердце, что греет сильнее любой батареи. Том улыбнулся еще раз, прислушиваясь к сопению своей Кепочки, пристроившейся у него на плече. Проведя по струнам еще раз, он отложил гитару в сторону, но для этого пришлось приподняться. Хелмайн промычала что-то и потерла глаза. Черт, разбудил – подумал парень и вернулся обратно, уже ложась и выключая свет. – Спокойной ночи, кепочка, – полушепотом произнес Каулитц и, накрыв обоих одеялом, снова обнял. – Спокойной ночи, Том... – хорошо, что в темноте не видно ее багровых щек и счастливой улыбки. Девушка легла вплотную, несмело обнимая парня в ответ и чувствуя легкий запах ментолового геля для душа. Но уснуть не удавалось, даже когда сейчас ничего на самом деле не тревожило. Ей все еще было страшно. В голову лезла всякая мерзость. Она не знала, боится ли сам Том ночных кошмаров. Но кто здесь боится – это она сама, немо сыпля в свой же адрес вопросами и терзая себя душными сомнениями, мешающими девичьему сердцу приостановиться для такого ценного сна. Кончики пальцев словно жжет в теплом плену чужой ладони, однако Хелмайн в глубине души только радуется этому. Ей интересно, о чем он думает, и закрыты ли его неописуемой красоты шоколадные глаза. Улыбается ли он, гоняя в голове беспокойные мысли, или же находится на пороге в царство снов. Хелмайн пока до этого порога далеко, и все, что она делает сейчас, прижимается теснее к крепкому и теплому Тому, потому что на данный момент он буквально был единственным, кто мог ее спасти Словно умоляя себя опомниться и прекратить это безумие, она билась в панике, внушая себе, что это неправильно. Она не должна была вести себя так. Снова впускать его в черноту своего мира, чтобы он еще раз насмехнулся над ней, а потом притворялся бы, что не при делах. ты не умеешь быть серьезным Все еще хлеставшая призрачная обида затмила все хорошее, что хранилось для него. Девушка даже допустила мысль о тои, что если бы она сейчас незаметно взяла канцелярский нож и вонзила ему в шею, то даже не всплакнула бы. А радовалась своей победе. И медленно сходила с ума, уже по-настоящему рыдая Изо всех сил поджав губы, сдерживая болезненный всхлип, Хелмайн аккуратно выудила из хватки свою вспотевшую ладошку и приподнялась на кровати, отчего она предательски скрипнула. Окольцованная собственными муками, напряженно прислонила обе ладони к голове, стараясь не выпустить эти чертовы голоса. Тварь, чтобы глаза мои тебя не видели! Сгинь сейчас же! Ты еще смеешь перечить мне, шавка?! Она медленно моргает, в панике думая, как кристальная муть перед глазами скопилась в уголках и мешала нормально вздохнуть. Дискомфорт, причиняемый ей от самого близкого человека, забил в висках неистовой пульсацией, заставляя ее рвано вздохнуть и рефлекторно сгруппироваться, сжать обеими руками согнутые колени и зажмуриться, умолять новый удар не ранить ее нежную кожу. Не разрушить ее тщательно склеенное, наивное естество. Дыхание резко перехватило, и девчонка изо всех сил пыталась не заплакать. Нельзя. Не сейчас. Но тщетно. Первый всхлип сорвался вслух и отскочил от стен. Слезы градом полились вниз, и Хелмайн уже не могла ничего сделать, чтобы остановить поток своей беспомощности. Том почувствовал движения с противоположной стороны и сел на кровати следом. – Ты чего?.. Он дотронулся ладонью до влажной щеки и сразу все понял. Девчонка обессиленно уткнулась лбом в его плечо, стараясь подавлять позорные всхлипы. В ответ на это Каулитц лишь сильнее прежнего заключил ее в объятия, желая, чтобы она скорее успокоилась. Лучше ничего не говорить. Просто вместе помолчать, это важнее. – Мне страшно, Том... – пискнула Хелмайн. Руки обвили мужские плечи, чтобы можно было прижаться теснее, насколько это возможно. – Чшш, моя девочка. Все хорошо... Тихий шепот ложился на ее слух сладкой мантрой. Том аккуратно поглаживал по спине, плечам, стараясь успокоить и забрать на себя всю ее боль, в которой горит сейчас ни в чем не повинная девчонка. Он был таким ненастоящим. Но проницательным и тревожащимся лишь за нее. Для нее одной. – Пожалуйста, посмотри на меня, – пальцы скользнули по подбородку, чтобы приподнять голову. От ночника исходило мало света, но этого хватало, чтобы увидеть стынущие меж ресниц блики. Грудь снова сдавило тяжелой цепью. Я чувствую всю твою боль Том приподнимает голову девушки и вновь прислоняется своим лбом к ее, не прекращая мягко водить ладонями. По волосам, по плечам, большим пальцем по сухим губам. Он чувствует колкую дрожь, пробивающую тело девушки, и от этого еще сильнее все изнутри душит. Это так невыносимо. Невозможно повлиять на то, что как раз тебе неподвластно. Но я обещаю, что помогу найти выход. Том не помнил, сколько они еще так просидели, но был в глубине души невероятно рад, что завтра воскресенье, и никуда не нужно будет идти. Что они будут просто рядом. Но знал – теперь точно нашел то, что будет наполнять смыслом каждый день. И утро. И вечер. И каждую ночь.