оттепель

Насыщенный аромат свежесорванных ромашек и слабая примесь запаха глиняных стен вызывает слабое головокружение, иль, может, так на Чимина действует постоянно мельтешащий перед глазами омега, что, вплетая в серебристые волосы еще один цветок, от переизбытка чувств неаккуратен — снова дергает за локон, издавая приглушенное шипение: — Прости, еще немного. Чимин на боль не реагирует совсем, в голове прокручивая лишь въедливое: немного. Осталось совсем немного. На рассвете он расстанется со статусом свободного омеги, взамен приобретя словно клеймо — метку на шее, согласно варварским законам северных стай. Только так быть не должно. Ведь его дом здесь, в тихой деревне рядом с устьем реки. Сладкий аромат разнотравья лугов давно въелся под кожу, напоминая, где его место. И душа Чимина даже в самые трудные, темные дни находила покой, стоило сделать шаг, оказавшись по пояс в высокой траве, прячась от мира, или же, сбросив уже выцветшую, не по размеру короткую рубаху, окунуться в речку с ледяной водой, но тихим, спокойным течением… И в одночасье разрушить весь привычный лад сумел проклятый визит, что нанес даже не предполагаемый супруг, а лишь его посыльный, предлагая брак. Чимин поначалу, признаться, не поверил. Каков был шанс, что именно на него, младшего в семье, с острыми от недоедания скулами, угловатыми бедрами и нищенским приданным за спиной, падет выбор альфы сильнейшей из северных стай? Но размышлять об этом долго не пришлось: отец свое согласие дал без промедления, упомянув, что для Чимина это шанс, который упускать никак нельзя. В конце концов с момента первой течки прошло непозволительных три года, а он все оставался одинок, на попечении отца, что в одиночку поднимал его и братьев альф, когда рождение Чимина забрало омегу мать. И он не мог так подвести отца. Не снова. А потому Чимин не издавал ни звука, когда занимались его волосами, не сопротивлялся, пока вокруг талии до реберного хруста оборачивали алую, так грубо контрастирующую с алебастровым лицом ленту, и почти не дергался, когда щеки больно щипали, рисуя здоровый румянец. И от удушающей неправильности происходящего отвлекал только тихий-тихий шелест белоснежного, струящегося вниз до самых щиколоток платья, украшенного цветастыми лентами… Ну, и, конечно… — Эй, не забудь здесь ленту повязать! — И ущипни эти впалые щеки перед церемонией, может, жизни немного прибавит… — Губы тоже прикуси! — Еще нужно будет… Благо, протяжный скрип двери в сенцах на секунду прервал нескончаемый ворох переговоров, а последующие грохот и суета заставили даже притихшего Чимина инстинктивно повернуть голову к источнику шума… И взор цепких хищных глаз незнакомого альфы, задержавшийся на нем, с лёгкостью поборол, казалось бы, беспроглядную апатичность. Животный страх прошел сквозь все его тело. Чимин, будто пойманный зверь, замер, страшась и пальцем пошевелить, но в ответ разглядеть альфу каким-то чудом решился. И это был не тот же самый человек, что в злополучный день наведался к нему домой. На этот раз мужчина был гораздо ниже ростом, имея темную копну торчащих в разные стороны косичек; зато одет он тоже был не по сезону, причудливо укутанный в меха… но не коричневые, а будто снег, что выпадал в родных краях нечасто, кристально белоснежные. Нарядные. Но сделать выводы не дали крики, что, вновь наполнив пространство, отвлекли: — Сюда нельзя! — Не положено видеть омегу до свадьбы! И тихое, почти шепот, дополнение от такого же испуганного омеги позади Чимина: — П-плохая примета… И не понятно: это скромное замечание, или же какие другие слова заимели влияние, потому что альфа не стал больше задерживаться, так не проронив ни слова… Хотя, еще один оценивающий взгляд напоследок бросил, прежде чем с тем же шумом и грохотом убраться из хижины, заставив гомон и причитания троекратно возрасти. — Дикари эти северные народы! — Да… — покачал головой старший бета. — Тяжело тебе придётся, голубка, — на что в ответ кто-то предупреждающее шикнул: — Попридержите языки. Про сына вожака говорите как-никак. — Ч-что? — Чимин едва ли отошел от шока первой встречи с женихом, как новые подробности грозились снова выбить почву из-под ног. — О чем вы говорите? — Неужели не знаешь, глупышка, кому тебя сватают? Стая Мин у них, говорят, одна из сильнейших. — Выкупа целую повозку в отчий дом доставили! — Казалось бы, за что… — процедил сквозь зубы молоденький омега, держащийся поодаль и смотрящий на Чимина с выражением чего-то ужасно кислого на лице. — Некоторые беты и то посимпатичнее будут… — Умолкните и работайте! — командный голос пожилой беты чудом заставил причитания других свах поутихнуть. — Обряд совсем скоро, а здесь еще не все готово! Правда тишина продлилась недолго, вновь потонув в гомоне и топоте свах, что теперь с большей активностью забегали вокруг него, стремясь завершить все приготовления до церемонии. Только к тому моменту Чимин не обращал на происходящее никакого внимания, сконцентрировавшись на одной лишь фразе: «Плохая примета», — сказали они. Однако Чимин, готовый вот-вот расстаться со всем, что ему было дорого, отправляясь в тиски к варвару супругу, глубоко сомневался, что в ближайшее время сможет ощутить себя еще хуже, чем сейчас.

***

Большая часть свадьбы проходит как в тумане, что одновременно и хорошо, и до боли обидно. Первые мгновения, когда под неустанный гомон толпы его выводят в центр церемониальной поляны, он помнит еще отчетливо. Да и как тут выбросить из головы новый образ супруга, что действительно оказался тем заплутавшим дикарем, но уже без высоких сапог и тяжелых мехов, облаченный в свободные одежды, расшитые витиеватыми, совсем нехарактерными для здешних мест синими и черными узорами; широкий пояс тоже отличался крупной, поблескивающей в лучах уходящего осеннего солнца пряжкой, с каким-то неизвестным символом, возможно фамильным. Впрочем, зацепился взгляд больше за отсутствующие косички, что теперь превратились в темные, немного длинноватые волны волос. Сделал это альфа в угоду своим собственным традициям, или выказал уважение здешним, Чимин не знал. Но, без сомнения, так тот выглядел менее пугающе, оказывается, имея не такое уж внушительное телосложение; да и тонкие, отнюдь не грубые черты лица, что до сих пор не были омегой не отмечены, страха не вызывали… Зато с этим справился хриплый, низкий голос, вдруг отразившийся в ушах. Что он только что сказал? Хотя, прожигающего, неодобрительного взгляда родителя было достаточно, чтоб Чимин и сам догадался. — И я приветствую тебя… — имени жениха он все еще не знал, — альфа. Впрочем, это обращение было еще лучше. Более уважительно. Он даже склонил голову в поклоне, безмолвно выражая сожаление за проявленную несерьёзность. И хотя никакой реакции от альфы получено не было, морщинки на лице отца слегка разгладились. А потом начались обряды. Точнее, целая их череда, за время которой Чимин вместе с супругом бездумно выполнял веленое: что-то говорил, ломал, кусал, пил, резал и сжигал... И с каждой бесконечно долгой минутой Чимин все дальше и дальше погружался в какой-то туман, все слабее реагируя на происходящее. Вероятно, собственную, такую долгожданную свадьбу, помнить он будет урывками. В детстве Чимин всегда с замиранием сердца ждал наступления сбора урожая, поры всеобщего изобилия, зная, что именно на это время приходятся самые красивые и запоминающиеся свадьбы. Вся деревня в такие моменты оживала, перерождаясь в наилучшую ее версию: одни старались, разучивая песни и танцы для молодых, другие — плели наипрекраснейшие украшения из цветов, превращая место бракосочетания в цветущую и благоухающую поляну; остальные же шили наряды и занимались приготовлением такого количества угощений, что пир одной свадьбы неизбежно становился продолжением другой, отчего празднества могли длиться неделями, будучи одними из самых ярких и счастливых событий в году… Для Чимина это время было особенным еще и по другой причине: как сын главного травника деревни, с самого детства изучавший близлежащие леса и поля, именно он, как никто другой, знал, где найти и собрать самые изысканные и яркие цветы и травы, помогая будущей паре сплести друг для друга лучший обручальный венок. Теперь такой венок вот-вот опустится и на его голову. Осознание этого быстро выводит из транса. И пока старейшина дает наставления, Чимин самым наглым образом позволяет себе пропустить их, взамен рассматривая цветы в руках напротив. Только неизвестно, вкладывал ли молчаливый альфа хоть какой-нибудь смысл, выбирая цветы ромашки, символ чистоты и нежности, барвинка — жизни, а, главное, василька — преданности и верности... иль, что вероятнее всего, плел этот венок отнюдь не он. На севере традиции, поди, совсем другие… Пусть так. В ответ венок омега свил из ярких бархатцев, вплетая любисток, тысячелистник и бессмертник, желая, чтобы его посыл был альфой уловим. А если нет, его должны услышать боги, благословляя даже этот подневольный брак. Скрепляя их союз, запястья обвивает лента, а после следует едва заметное прикосновение губ, которое на собственных иссохших от волнения оставляет влажный след. Вот так: под звуки ликований и крики поздравлений, Чимин осознает, что обручен.