оттепель

За две недели на новом месте Чимин научился определять приход мужа лишь по характерному хрусту снега за окном. Под его тяжёлыми шагами тот слышался особенно громким. Дверь он тоже открывал с поразительным шумом, о приходе альфы в дом объявляя, однако приветствие у них выходило значительно тише. Чимин, как привык еще с детства, весь подбирался при виде хозяина дома, вставая со своего места, и ожидая, пока альфа сбросит с плеч тяжелые, усыпанные снегом меха и сапоги, чтобы после, держа руки точно по швами, с почтительным наклоном головы сказать, не зависимо от настроения, мелодично: — Здравствуй, альфа. На что его новоиспечённый муж отвечал стандартное: — Здравствуй, Чимин. Не первый раз добавляя устало: — И нет необходимости в таком обращении. Просто Юнги — достаточно. На что Чимин, тоже далеко не в первый раз, кивал, до сих пор не способный смириться с такой фамильярностью, без лишних слов удаляясь на кухню. Далее омега с неизменной, природной долей сумбурности накрывал на стол, все же осаждая себя и зная, что излишняя суетливость на кухне — нежелательна, наблюдая украдкой, как супруг проверял огонь в печи. Обедали под аккомпанемент стука ложек по тарелкам, а затем альфа естественно молча, без пояснений, которых Чимин, к слову, и не ждал, уходил, оставляя его одного. Снова. Чимин привык, что дни в его новой жизни текут вот так: монотонно. Такой уклад ему нравился. Это просто. Много думать и чувствовать — сложно. А потому по прошествии стольких дней после свадьбы и отъезда, Чимин до сих пор не знал, что именно должен был ощущать. Первой заполонить зияющую дыру в груди поспешила печаль, когда Чимин на рассвете, в тайне ото всех пробравшись в отчий дом, будто вор, позволил себе утащить с верхней запретной полки небольшую записную книжку — последнее, что всегда напоминало о матери. Что-то, связывающее его с отцом, Чимин брать не стал. Хотя, небольшой прощальный разговор у них-таки состоялся: глава семейства коротко похвалил за достойное исполнение долга, намекнув на вывешенные на всеобщее обозрение окровавленые простыни, и если в прошлой жизни Чимин испытал бы стыд, примешанный к капле гордости, в этой — стойкое отвращение стало главенствующим, изнуряя его потом тошнотой всю длительную, и без того выматывающую дорогу до севера. К счастью, супруг не ошибся, и ни старый альфа, ни братья, что неохотно, вынужденные слишком рано подняться, вышли проститься с ним, не почуяли неладное — за ночь в одной постели их запахи смешались естественным образом, позволяя им уйти без новых скандалов. Впрочем, Чимин уверен: пойми отец, что альфа все рассказал о договоре, он бы, напротив, не поднимал шума, взамен оказав тихое, но, как всегда, действенное давление. А потом пришла злость. Омега не совсем понимал, что за давящее, клокочущее чувство нарастало в груди с каждой пройденной милей, столь незнакомым оно было, но стоило лошадям пересечь границу северных владений, как все сразу встало на свои места. К ним на встречу тут же ринулся человек, как Чимин поймет совсем скоро, главный альфа стаи, сквозь плотно сжатые губы цедя: — Долго. Ведь так грубо ухватить за грудки супруга, встряхивая будто щенка, мог лишь только отец. — Он настоял на соблюдении всех обрядов. Прошу извинить меня. Знали бы они, что далеко не всех. Чимин боялся даже представить, что было бы, останься они еще на три, а то и больше положенных дня. Не считая недельной дороги. И пусть тогда напрямую вожак ничего не высказал, взгляд, что Чимин почувствовал на себе, полностью описал отношение к нему. Презрение там буквально искрилось. — Не у меня проси прощения. Ей стало хуже. Ей. А значит, альфа не лгал о больной матери. И, не в силах больше смотреть на мертвецки бледное, ожесточённое лицо супруга, опустив глаза от стыда и ужаса, все, о чем мог молиться тогда Чимин — лишь бы теперь его проклятый отец не соврал. Благо, наблюдение за посветлевшим, менее уставшим на вид супругом позволило Чимину надеяться, что все обошлось. Удостовериться напрямую сразу возможности не было. Вскоре после приезда альфа исчез, поместив его в просторный, видно, что новый дом, с все еще стойким запахом побелки и древесины; проверять угли в камине и приносить еду тот поручил какому-то парнишке. И если сначала омега хотел разузнать все у мальчишки, то хватило всего ночи без сна, чтоб осознать наивность и глупость своих размышлений. Ведь кто он такой? Супруг, товар или узник? Он не знал даже этого, а саботировать решения супруга своими вопросами — последнее, что он мог допустить. А потому Чимин решает быть тише воды, ниже травы, определив достойное место — тень. Правда длится это до смешного недолго. Тем же вечером омега попросит мальчишку не приносить ему ужин… по всей видимости переложив эту обязанность на супруга. — Ты отказываешься от еды? Впрочем, альфа в приветствиях или ответах вряд ли нуждался: разувшись, но не снимая мехов, тот прошагал на кухню, оставив еду… Только если сначала Чимин безмолвно наблюдал у камина, возможно, конечно, виной был вернувшийся устрашающий вид — некогда мягкие волны волос вновь превратились в безобразные проволоки косичек — но когда до омеги дошло, что альфа снова уходит, он почти что ползком, боясь не успеть, бросил вдогонку: — Как твоя… — упоминать мать вовремя передумал. — Травы… помогли? Ведь и нескольких дней оказалось достаточно, чтобы понять: не гнев супруга, а неизвестность — вот настоящая мука... А потому тогда хватает даже кивка, чтоб возродить в душе Чимина чистое, сияющее счастье. И, вероятно, что-то изменилось и в супруге, раз утром следующего дня тот на дубовый стол поставил не одну, а сразу две тарелки... знаменуя, похоже, тем самым начало их совместной супружеской жизни. Негласно. А Чимин... Чимин не думал, что может и хочет что-то менять. Он не задавал больше вопросов, ничего не просил, зная прекрасно, что имел больше, чем должен был, отчего очень скоро взял на себя все домашние хлопоты, которых, хорошо или плохо, было немного в новом-то доме… Чтобы после, не дождавшись позднего возращения супруга, лечь в холодную, слишком просторную для него одного кровать. То, что альфа иногда оставался и на ночь, Чимин узнавал лишь по терпкому шлейфу хвои на простынях: утром место рядом всегда пустовало. И такой уклад, как и было сказано ранее, Чимину действительно нравился. Монотонность жизни, пусть ненадолго, но подарила покой. Правда к середине второй, тягостно-молчаливой недели, Чимин нехотя стал признавать, что жить так и дальше не сможет: разрастающееся, будто ядовитый плющ одиночество, окутывало, отравляя с каждым днем все сильней... Может, что-то в его поведении дало альфе знак, Чимин надеялся, что нет, или небеса смиловались над ним, но сегодня, вернувшись к обеду и закончив с едой, альфа каким-то чудом не ушел сразу, а остался с ним. — Послушай, Чимин… Но, конечно же, это было по делу. Этот тон он выучить успел. — Я должен предупредить тебя, что эта неделя и следующая — скорее всего последние перед началом холодов… — и Чимин едва не упускает суть информации: слишком отвлекают багровеющие от жары щеки супруга и капельки пота, стекающие по вискам — меха-то он уже успел нацепить. Разговор, похоже, совсем не планировался. Но, наверное, лицо омеги в этот момент выражает что-то сродни вопроса, раз альфа, не дождавшись реакции, поясняет: — Я говорю о том, что зимы на севере, а тем более здесь, в горах, не такие как на юге. Может случиться так, что из-за слоя снега не будет возможности выйти наружу несколько дней или даже недель, — и вот на этих словах, омега, в разговор, наконец-то вникает. Недель? Бросив быстрый взгляд на окно, с первого дня покрытое инеем, омега, плотнее завернувшись в пуховый платок, уже думает, как будет справляться, когда это время настанет… — А потому, если у тебя есть желание пройтись по окрестностям, то для этого самое время. Утром ещё не должно быть метели. Он не ослышался? Альфа советовал ему выйти наружу? Обида больно обжигает внутри, но Чимин успевает сдержать все эмоции. Разве он в праве был так рисковать? Чимин не знал ни о том, что по итогу было сказано альфой, ни о местных традициях и образе жизни здесь. Он не знал ничего. Хотя, кое в чем его подловили: чего-чего, а вот желания выходить у него действительно не было. Конечно, он знал, что не должен так думать: это место теперь было его новым, единственным пристанищем… Но вместе с тем он просто не мог не сравнить благоухающие просторы лугов и промёрзшие, мёртвые земли. А потому он отчасти лукавит, когда мягко, но все же парирует альфе: — Я не был уверен, что мог. Ведь смирение явно не сильнейшая его добродетель. И в который раз он об этом жалеет, видя, как лицо альфы теряет свое безразличие. Возможно, если б омега не опустил от страха глаза, он бы понял, что лицо альфы исказила вина. Но он спешит объясниться: — Просто… просто как я должен отвечать на вопросы? Точнее, на один конкретный вопрос: в каком качестве он здесь находился? Да, Чимин помнил все заверения, каждое слово, что произнёс альфа в ту ночь, но поведение, инстинкты, если угодно, твердили лишь об одном: он был альфе противен. Чимин, может, наивен, но то, что альфа намеренно избегал его общества все это время, он понять мог. А потому омега не знает, может ли верить, слыша: — Ты — мой супруг. Но альфа, шумно выдохнув, и сам продолжает: — Ты прав, я должен был сказать это раньше, но мы никому и не лгали. Стае известно, что ты прибыл с юга, а потому свадьба была по вашим обычаям. — А договор?.. — О нем знают лишь единицы, и это так и останется. И, вероятно, альфа решил, что этих ответов достаточно, раз делает еще один шаг по направлению к выходу, только Чимин не уверен, что эта легенда о внезапной любви им подходит. — Но разве… Разве люди поверят? Конечно, самому альфе никто бы сомнений не выказал, но, увидев, наконец, Чимина воочию, будут ли они так к нему благосклонны? Поверят, что сын вожака мог выбрать его по собственной воле? Сам же альфа тогда показал всю нелепость этого брака... — Когда выбор делает внутренний волк, никто не задает больше вопросов. И супруг говорит это так, что и Чимин не находит сил больше перечить. Внутренний волк. У него на родине за такое бы высмеяли… Только омега, положив руку на сердце, и проводив взглядом супруга, что, наконец, покидает жилище, чувствует отнюдь не веселье. Это тоска, с опозданием понимает Чимин.