оттепель

Альфе требуется время, чтоб зажечь свечи сначала в прихожей, а после и самой спальне, и Чимин пользуется моментом, скрывая последствия непролитых слез, брызгая холодной водой из ведра у входа, немного охлаждая горящие глаза и щеки. Он ступает вглубь хижины несмело, с неловкостью замечая практически прозрачную сорочку, лежащую на белых простынях, видимо принесенную омегами стаи, и осознание неизбежного, но так старательно игнорируемого до сих пор завершения ночи, накатывает на омегу разрушающей волной. Будет ли больно? Будет ли долго? Спросить подобное в подробностях Чимин у старших омег не решался, зная, что все равно не в силах ничего изменить. Хотя… Он быстро переводит взгляд на альфу, думая, как бы немного оттянуть момент близости, надеясь, что подобная заминка успокоит пыл альфы, и недавний конфликт он не будет вымещать на нем. Благо, Чимин не видел, чтобы альфа много пил за вечер. Может быть, все обойдется не так плохо, как изначально надумал себе Чимин. — Ты не ел. Омега от неожиданного вопроса, или скорее, утверждения почти подпрыгивает, смотря на альфу непонимающим взглядом. Неужели тот не знал, что на свадьбе омеге не положено есть? Похоже супруг, выбирая его в пару, не особо интересовался здешними устоями. Однако гневить альфу еще больше Чимин не решается, а потому с заминкой, но все же подтверждает учтиво: — Это так, альфа. Ни в каком из исходов не ожидая, что это воспримут как просьбу. — Распоряжусь, чтобы принесли чего-нибудь. И, наверное, омега ещё долго стоял бы в прихожей, смотря вслед и размышляя, что должен был ответить… Если бы альфа, обернувшись и странным взглядом ни окинув его наряд, не добавил: — Можешь пока переодеться. Этот намек был гораздо понятнее. Чимин подходит к постели, ближе рассматривая красивую, расшитую цветочными узорами белоснежную сорочку, и, восхищаясь, пропускает меж пальцев приятный наощупь материал. Жаль как-то даже: вскоре все равно будет испорчено. Но Чимин долго над этим не думает — супруг возвратится совсем скоро. А потому он быстрым, резким движением дергает за ленту, ослабляя мучавшие его весь вечер тиски, наконец делая глубокий вдох, а после осторожнее, не желая ненароком наступить и порвать, выпутывается из облака платья. Венок же снимает с головы с меньшим рвением, бережно размещая на тумбочке рядом: как бы там ни было, это первый семейный оберег, который он сохранит. Но и на нем омега внимание не заостряет, пряча тело пусть под тонким, но придающим хотя бы каплю защищенности слоем ткани. Одна только мысль, что альфа застанет его обнаженным раньше, чем положено, приводит в ужас. Только время идет, а супруга все нет. Чимин, пусть и желал отсрочки, так и не понял, зачем было альфе уходить: аппетит в таком состоянии у него вряд ли проснется, а если и так — потребности альфы превыше всего. А Чимин достаточно хороший омега, чтоб знать, как именно эти потребности утолять. Он, запрещая себе слишком много думать и дыша урывками от накрывающего стыда и дискомфорта, наконец принимает должный вид: опустившись на пуховые одеяла, он чуть разводит и сгибает в коленях ноги. Свахи заверили, что это должно облегчить альфе доступ, а чем покладистей и тише он будет, тем быстрее и легче все пройдёт… Если, конечно, супругу не хватит мужской силы на несколько раз, о чем как-то вскользь шептались другие омеги. Но наперекор своим же заверениям, моментально опуская ноги, поджимая их под себя и садясь, Чимин подскакивает на кровати с непроизвольным звуком, когда слышит, как протяжно скрипят половицы у входа. Страх диктует свои условия. — На столах ничего съестного не осталось, но на кухне кое-что нашлось. На кухне? Так вот, отчего так долго. Чимин опускает глаза к рукам супруга, действительно замечая две миски: одна — с фруктами, а другая, похоже, с мясом… Чимин не уверен. Слишком отвлекает изучающий, молчаливый взгляд, что задерживает на нем супруг. Чимин тоже роняет глаза к низу, только сейчас осознавая, насколько прозрачный на нем материал. Сорочка, поди, ничего не скрывает. Щеки заливает багровым. Однако, как напевала страшная часть его мозга, никто на него в ту же секунду не набрасывается. Супруг с опозданием, но ставит еду на прикроватную тумбочку, после отправляясь к своей стороне кровати, при этом всем смотря куда угодно, лишь не на него… И секундное облегчение, что испытал Чимин в начале, быстро омрачается возможностью, что альфа им просто-напросто неудовлетворён. Резкий звук упавшей на пол пряжки это опровергает. Чимин оборачивается к источнику шума, убеждаясь: альфа все же начал раздеваться. Первые показавшиеся сантиметры оголенной кожи где-то в области пупка, когда альфа, подняв руки, снимает с головы венок, омега воспринимает стоически. Одно лишь дыхание немного подводит при виде дорожки темных волос, становясь неровным и слегка задыхающимся… Правда когда тот, предварительно отвернувшись, окончательно стягивает с себя рубашку, Чимин не удерживает себя от уже шумного, шокированного выдоха. Тысячи чернильных узоров нещадно рассекают кожу спины, заполняя все пространство неясными символами, но ужасает не столько это, сколько количество белесых, а кое-где еще совсем свежих розоватых шрамов. Чимин мог лишь надеяться, что это — последствия так называемой охоты, от которой, к слову, здесь давным-давно отказались, а не дело рук человека… Впрочем, какая разница: и то, и другое — дикость. Омега на мгновение с досадой прикрывает глаза, понимая: слухи в очередной раз подтверждались. Однако, когда Чимин смотрит на супруга в следующий раз, той ужасающей картины больше нет, как и не видно торжественного наряда, что альфа успевает сменить на простую льняную рубаху. Он и не заметил… Зато момент, когда руки альфы тянутся вниз, прямо к завязкам штанов, омега ловит отчетливо: расшнуровав полностью, тот, отчего-то передумав, завязывает их снова. Чимин было в замешательстве хмурит брови, но задуматься над смыслом сея действия нет возможности. — Ты собираешься есть? Будто пойманный за чем-то непристойным, омега отрывает взгляд от брюк так быстро, что слышит, как в шее что-то хрустит. Суть вопроса, естественно, не улавливает. Благо, в дополнение к своим словам альфа кивает в сторону, и, проследив за взглядом, омега находит нетронутые миски. Еда, точно. Чимин торопливо качает головой, и, несмотря на страх прогневить альфу таким пренебрежением, заверяет: — Я не голоден, — и почти даже не лжет. Может, он и не ел со вчерашнего вечера, тошнота от волнения в разы сильнее. Он, потупив взгляд в белоснежные простыни, надеется найти снисхождения, когда шепчет: — Благодарю за заботу, альфа. И, похоже, ему это удается. Ни запах, ни выражение лица не выдают недовольства, когда супруг заносит руку над свечой, оглашая: — Тогда я потушу свечи. Чимин понимает не сразу, что это вопрос. Но когда он делает это, новая волна смущения накрывает его с головой. До этих пор Чимин был уверен, что произойдет все при свете. А впрочем… До жути стесняясь показаться мужу даже в сорочке, чувствуя себя незащищённым как никогда прежде, омега подобной причуде северян даже рад. Он кивает. Правда когда комната погружается во мрак, а тяжелое тело опускается рядом, от былой радости не остаётся и следа: сейчас Чимин ничего так не хочет, как знать и видеть, что происходит. Неизвестность, оказывается, пугает гораздо, гораздо сильнее. А супруг не делает ситуацию терпимее. Тот, как будто бы специально, не двигается совершенно, размеренно дышит, а после и вовсе отворачивается на другой бок, так, если бы собирался просто заснуть… И лишь спустя еще несколько долгих, мучительных минут в кристальной тишине до омеги, наконец-то, доходит: супруг действительно не собирается заявлять на него права. Омега всякого ждал от первой брачной ночи, но к этому… К этому его не готовил никто. Лунный свет, слабо проникающий через не завешенное окно, падает прямиком на недвижимого супруга и собственные, плотно сомкнутые оголенные ноги. Неужели он первый омега, от которого в первую брачную ночь отвернулся супруг?.. Стопорит подступающую, липкую панику лишь дурная, маловероятная, но вместе с тем и единственная мысль: что, если альфа ждет от него инициативы? Если б на подобную непристойность он решился с альфой их устоев, его вышвырнули бы из спальни моментально, перед этим вбив ясность, какие приличия он обязан соблюдать. Но он — замужем за дикарем, а потому то, что и подобная больная фантазия могла прийти тому на ум, больше Чимина не удивляет. Он протягивает дрожащие пальцы к спине супруга, привлекая к себе внимание. Первые мгновения Чимин уверен — опоздал… пока под кончиками пальцев не напрягаются мышцы. Омега облегченно выдыхает, радуясь, что альфа не уснул. Однако другого шанса может и не быть. А потому, отгоняя поступающую желчь от неестественности своих слов и действий, он все же шепчет: — Р-разве ты не хочешь взять, что теперь твое по праву, альфа? — только заикается он отнюдь не соблазнительно. Возможно, именно поэтому оглушающая, убийственная тишина длится так непозволительно долго. Дольше, чем омега ожидал на прямое предложение себя. Но добивает другое: — Ты же не хочешь этого. Чимин весь обмирает внутри, не в силах вымолвить и слова. Не мог же он дать альфе знак, что не желает его?.. Отчужденное поведение на свадьбе тому причина или он не так повел себя сейчас… Хотя, какая разница, когда следующим из уст альфы доносится холодное: — Спи. Жаль только, что согласиться с этим права у Чимина — нет. Он, устав бороться с мелкой, перманентной дрожью, отбрасывает одеяло, возможно слишком резко, чтоб с опозданием, но возразить: — Но я правда… Правда хочу! Никак не ожидая услышать тихий… смех? Омега пораженно всматривается в темноту, пытаясь разглядеть лицо супруга… чтоб после часто-часто заморгать — звук зажигания свечи он упустил. Зато, привыкнув к свету, он видит все деталях: особенно, ту самую усмешку на лице. Альфа бросает использованную спичку на пол, и, приподнявшись на локтях, раскинувшись вальяжнее, направляет на него свой взгляд. Вот теперь-то Чимин, впервые за вечер, по-настоящему чувствует, что его изучают. Неприятным спазмом скручивает живот, но омега не позволяет себе прошлой вольности: не прячет взгляд, и не закрывает руками, наверняка, просвечивающуюся грудь, давая альфе как следует смотреть. И чуть было не задыхается от унижения, слыша: — Я тебе не верю. Спасает только то, что омега тоже времени не терял, подмечая кое-что и в супруге: в ответ кое-что подметив в супруге: на лице у того нисколько не отвращение, не похоть и даже не интерес. Там вызов. А значит, все это правда просто… испытание? Чимин едва сминает простыни в руках… чтоб, отведя глаза, их отпустить. Да даже если альфа просто издевался, теперь этот дикарь — его супруг, и если тот желает доказательств, самых мерзких извращений, чего угодно — так тому и быть. Чимин, как и привык всю жизнь, сменяет раздражение смирением, решаясь на последний, и оттого столь жалкий шаг. Он цепляет ворот своей и без того чересчур открытой сорочки, наклоняясь ближе с шепотом: — Взгляни на меня снова, альфа. Неужели я тебе совсем не мил? Краем сознания омега, может, и осознаёт, в каком состоянии сейчас находится: напуганный, с покрасневшими глазами и дрожащими губами, буквально выпрашивающий, чтоб его взяли. Отвратительный. Жалкий. Только стать позором семьи, оставив после себя настолько грязный след, что затронет не только его, но и отца, которому несмотря ни на что по-прежнему был всем обязан — в разы страшнее. А потому, надеясь сам уже не зная на что, придвинувшись ближе, опрометчиво тянет трясущуюся руку к бедру альфы, пытаясь хотя бы коснуться… На что тот, отпрянув как от огня, шипит уже раздраженно: — Да что на тебя нашло?! Сегодня ночью я от тебя этого не попрошу. И та однозначность и даже злоба, с которыми альфа произносит последние слова, выбираясь из брачного ложа, наконец, отрезвляют. Чимин, прижав к груди отброшенную руку, с ужасом осознает: это отказ. Альфа отверг его. Омегу уже натурально колотит, когда он, проигрывая подступающей истерике, из последних сил тараторит, подползая к краю кровати: — Я… я могу быть для тебя каким захочешь… Сделаю все, что попросишь… Только умоляю, не бросай меня! Не будь ко мне так жесток… — О чем ты говоришь, омега? И, возможно, зрение Чимина обманчиво из-за непролитых слез, но вид у альфы, смотрящего на него сверху вниз, на этот раз… растерянный? Омега хватается за это, как за соломинку. Грубым движением стерев влагу с щек, он надеется еще хотя бы раз найти ту каплю жалости, когда сквозь всхлипы просит: — Пожалуйста, альфа… Нам нужно завершить обряд первой брачной ночи… — Отъезд рано утром, если ты так переживаешь о запахе. Никто не успеет почувствовать разницы. Только если это должно было успокоить — не вышло. Новообретенная уверенность и бесстрастность в тоне альфы, будто бы он все уже решил, вгоняют в панику еще сильнее. Чимин яростнее трясет головой, пытаясь донести до альфы, казалось бы, предельно очевидные вещи: — Н-но они все равно поймут! Ведь простыни… — Что… — хмурится альфа, переспрашивая так, будто действительно не видит связи. — Они-то тут при чем? И только тогда до него доходит: альфа ничего не смыслит в здешних традициях. Он в самом деле не понимает. А потому, заикаясь и стыдясь омега, наконец, разъясняет: — Чистые п-простыни. Если наутро их придут забрать и не увидят крови, тогда… Тогда решат, что я себя не сохранил. Поддался греху до свадьбы… — и Чимин с облегчением видит, как на лице альфы прорисовывается понимание… чтоб, в один момент, все исчезло с фразой: — Д-даже отец не примет меня обратно… Там больше нет ничего, когда тот внезапно уточняет: — Отец, говоришь, не примет? Теперь черед Чимина не понимать, в чем тут все дело. Он подтверждает отчаянно: — Я… я не могу так запятнать честь отца. Вся моя семья будет опозорена. И на какое-то время между ними повисает молчание. К слову, оно даже как-то успокаивает: омега успевает подавить рыдания, оставаясь разбитым, тихо всхлипывающим нечто посреди брачного ложа, думая лишь о том, что будет, не исполни альфа свой супружеский долг этой ночью… В то время как тот самый альфа вновь наблюдает за ним. И, вероятно, что-то все же находит. Он без слов, под панический выкрик Чимина не оставлять его, не торопясь двигается в другой конец комнаты, где ранее оставил вещи, чтоб возвратиться со свертком чего-то плотно укутанного в руках. Омега слишком поздно понимает — это нож. — Альфа, не надо! — истошно кричит Чимин, тут же прибиваясь к изголовью кровати, но все происходит слишком быстро… Горячие капли крови уродуют белоснежную простынь, и ужас этого зрелища заставляет застыть, уставившись на альфу потрясенными глазами… — Варвар… Ты просто варвар… — совсем обезумев от страха, сокрушенно шепчет Чимин, но альфа нисколько на его крики не реагирует: сделав ближе шаг, отчего омега почти срастается с простынями, он оставляет кинжал на тумбе прямо рядом с церемониальными венками, попутно кутая раненую ладонь в ткань. Чимина от этого зрелища воротит даже больше, чем от вида свежих пятен крови на простыне. Вероятно, супруг замечает резкое одергивание ступней. — Этого будет достаточно, чтоб обеспечить тебе и твоей семье доброе имя? — и этот спокойный, мертвецки тихий голос совсем не вяжется с тем кошмаром, о котором он говорит и который совершил всего мгновение назад. Чимин не понимает, как кто-то может быть настолько жесток. — За что ты так со мной? И он действительно не понимает, что кто-то может решиться на такие зверства, вместо того, чтоб, как и положено, исполнить свой долг перед супругом, семьей, богами в конце концов. Он неверяще смотрит на супруга, что, как ни в чем не бывало, забирается обратно в постель, парируя: — А мне казалось, я сделал тебе одолжение. Чимину уверен — ослышался, но яд, с которым тот выплевывает следующую фразу, вполне реален: — Особенно если учесть, что сделал твой проклятый отец. Прежнее смирение с ситуацией медленно, но верно перерастает в смятение. Так вся причина в той жалкой ссоре во время застолья?.. Не похоже. Супруг, хоть после того единственного раза голоса не повышал, при упоминании отца ненавистью буквально сочился. И для таких сильных, неприкрытых эмоций пары нетрезвых замечаний было явно мало. Но ведь впервые они встретились лишь на свадьбе… Или же нет?.. Как оказалось, вопросы были не только у него: — Поделись, каков был план. Я беру тебя силой и за молчание должен выплатить еще больше, так ведь? Чимин от столь оскорбительного заявления даже цепляет край одеяла, натягивая на себя: — З-зачем ты говоришь такие ужасные вещи?! — и, отойдя от первоначального шока, спешит заверить: — Ты мой супруг, такие вещи между нами естественны. Я бы… Я бы не сопротивлялся. Суть обвинения, конечно, не улавливает. — О, конечно, ты бы не сопротивлялся, — альфа, что все это время бесстрастно поправлял одеяло, как ни в чем не бывало готовясь ко сну, переводит взгляд на омегу, интересуясь буднично: — Неужели того было мало? Что-то жгучее поднимается внутри, и Чимин с опозданием распознает раздражение, когда восклицает: — Но я не понимаю! Чтоб его тут же осадили насмешливым: — Будь добр, не притворяйся. Трудно было не заметить мешок золота, меха и драгоценные камни. И от прямого, остро жалящего обвинения Чимин теряется. — Но это… Да, ему и правда сказали, что выкуп был щедрым, но чтоб настолько? — Они… Они сказали… — омега судорожно ищет оправдание, вспоминая все, что он мог услышать от свах, отца… да от кого угодно! Только его нет. Если все это правда, оправдания настолько щедрому выкупу — нет. — Это не м-может быть правдой, — омега качает головой, пытаясь выбросить из головы довольное лицо отца, когда он с опаской поинтересовался о выкупе. Конечно, Чимин не настолько глуп, чтоб даже не подумать о причинах, но все варианты, что приходили к нему до этого — смысла не имели. Кроме одной. Чимин боится встретиться лицом к лицу с очевидным. К счастью, альфа прерывает его жалкие попытки, как приговор, оглашая: — Вся эта свадьба — чистая прихоть твоего отца. И это таковым и останется: веришь ты мне или нет. А Чимин… Чимин, впервые слыша это так четко и ясно, — не отрицает, не вступает снова в спор, защищая честь отца или несуществующую свою… Напротив, отчего-то так и жаждет прервать и заверить, что в это — он, как раз-таки, верит. То, что отец попросту продал его, укладывается в голове поразительно просто. Наверное, подобного исхода Чимин подсознательно ждал всю свою жизнь. Значит, вывод тут только один: альфа изначально говорил правду. Лжец тут — Чимин. А потому омега, сев на постели прямее, встречает дальнейший вердикт альфы без сопротивления. Ему, оказывается, больше нечего терять. — Ты можешь называть меня любыми словами. Можешь ненавидеть и не верить — мне все равно, — и при этом тон альфы больше не пропитан теми осуждением и насмешкой, что и раньше: может, он, как и Чимин, потерял желание и силы дальше сражаться… а, может, попросту замечает побежденное, пустое лицо омеги, — как бы там ни было — со мной тебе, Чимин, несмотря ни на что, придется поехать. От выполнения этого договора зависит слишком многое… Видно, что тот хочет сказать еще что-то, но в конце концов умалчивает, по-видимому, объявляя о завершении разговора. В подтверждение тот, отвернувшись, тянется прямиком к последней, отчаянно горящей свече, намереваясь ее потушить… Но Чимин, неожиданно для себя, осознает, что не может вот так все оставить. Если это и так последний день прежней жизни, всего того, что знал Чимин и к чему был готов, то хотя бы сейчас он хочет получить правду. Для начала новой ему нужно знать все до конца. Чимин, прежде чем успевает себя остановить, хватает альфу за руку. Как ни странно, на этот раз его не отталкивают. — Какими были условия сделки? Что-то странное проскальзывает на лице альфы. Вероятно, удивление, что омега после всего вообще решил заговорить, а потом все сменяется знакомым, уже тошнотворным снисхождением. — Лучше спи. Напоминаю, завтра рано вставать. Но когда альфа собирается отстраниться, Чимин лишь плотнее обвивает запястье. — Прошу, скажи мне. Мне нужно услышать правду. — Если только ты готов эту правду принять. И на этот раз, ни в словах альфа, ни на его лице, больше нет тех насмешки и вызова. Альфа серьезен, а потому и Чимин на мгновение прикрывает глаза, задумываясь, действительно ли он сможет эту просьбу исполнить. Завтра он, без сомнения, вновь станет забитым, глупым и бесправным омегой, вечный заложник чужой воли, но этой ночью… Этой ночью ему необходимо, хотя бы на мгновение, увидеть ситуацию такой, какая она есть. Чимин кивает. Он уверен. — Травы. Такую цену твой отец попросил за целебные травы для моей матери. Омега смотрит на альфу пустыми глазами, внезапно чувствуя, как в груди что-то безвозвратно крошится. Ведь отчего-то он и в это может поверить. Словам варвара, которого всего мгновение назад считал высшим злом, Чимин верит больше, чем тому, кого доселе считал самым родным человеком. Омеге требуется вся унция выдержки, чтоб окончательно не сойти с ума и не рассмеяться от переполняющей иронии, когда тот спрашивает последнее, что до сих пор оставалось непонятым: — А свадьба… Зачем это все? — Чимин даже взмахивает рукой, не веря, что все это было действительно нужно, указывая на очевидное: — Вы бы и без того заплатили, а за меня... За меня можно было бы попросить настоящий выкуп у кого-нибудь другого. И хотя омега не видит в этом ничего забавного, на лице альфы явно проклевывается ухмылка, когда он говорит: — Не поверишь, но и для меня это не имело никакого смысла. Зачем отдавать омегу? Чимин кивает, хотя бы в этом не будучи наивным. Он — рабочая сила, лишние руки, возможность заработать еще и еще или… Или как там его можно еще назвать. — Однако с тем, на какие дикости у вас здесь до сих пор решаются, ваш народ очень печется о том, что о них подумают окружающие. И когда Чимин хмурится, чудом сдерживая рефлекторный порыв защищать, альфа, вероятно, ловит это, поясняя: — Посуди сам: не мог же честный человек, известный лекарь, потребовать настолько баснословную плату за лекарства для больной женщины, случайно узнав, что её сын, что пришел просить помощи, вот-вот станет новым вожаком и наследником сильнейшей стаи севера… Если только не выдать это за щедрый выкуп. Теперь Чимин понимает, в чем заключалось веселье альфы. Он, если бы мог, тоже улыбнулся. Оказывается, зря Чимин так отчаянно пытался сохранить отцу доброе имя: тот нашел способ скрыть даже такой алчный и мерзкий поступок. И осознание этого выкорчевывает последние остатки всякого сопротивления, когда он принимает первое, быть может и последнее, самостоятельное решение в своей новой жизни. — Значит, у меня больше нет отца. И нет семьи. Альфа смотрит на него всего секунду, чтобы после, потушив последнюю горящую свечу, бросить в темноту: — Значит, остаюсь только я, Мин Юнги, варвар с северных земель. Твоя новая семья. И Чимин, отчего-то перед глазами вновь видя то странное выражение лица альфы, что не сумел распознать ранее, наконец понимает, что это было. Гадкое, медленно оседающее осознание, в какую ситуацию они оба попали.