Глава 7. У берегов реки Пилт
25 декабря 2024 г., 02:16
— Не может быть. Какого хера? Дерьмо! Он сбежал!
Люциан смотрит на открытую тюремную камеру. Нет, конечно можно и так сказать, что Треш сбежал, но дверь выглядит так, словно он просто вышел из неё. То есть повернул ключ в замке, распахнул и ушёл, не оставив следов. Только кожаный мячик лежит на самом краю стола рядом со стопкой книг. Если бы Треш бежал, он бы раскурочил всё, борясь с петрицитом и стенами, поглощающими магию.
— А мы уверены, что этот негодяй сбежал?
— Есть иные варианты?
Опыт подсказывает, что есть. И не только опыт, а болтающиеся в замочной скважине ключи. Нет, Треш очень нагло ушёл. И ему в этом помогли. Однако, Люциан не сомневается, что это не кто-то из рекрутов. И от этого на душе становится противно, становится холодно и больно, как когда он согласился на сделку, как когда потерял самое дорогое в своей жизни. Теперь это «самое дорогое», явно, потеряло голову. Столько времени потратить на то. чтобы схватить Треша, но теперь дверь распахнута. И Сенны нет в штабе. Совпадения просто быть не может.
Люциан подозревал, что всё будет совсем не так, как он хочет. Загородное ранчо в Демасии с белым заборчиком, Мопс’Мао с газетой в зубах и два с половиной ребенка? Он не может быть таким мечтателем. Его жена сошла с ума, и это помешательство затмило всё здравомыслие, каким только она была наделена. Не похоже всё это на Сенну. Но Люциан уже давно смирился с тем, что его жена совсем не похожа на саму себя. Вечная борьба превратила её в бледное подобие тёплой и ещё живой Сенны. навсегда бок о бок с Люцианом остался лишь призрак.
И сейчас этот призрак сотворил самое ужасное — она начала действовать, как любое создание Погибели.
Стрелок шумно выдыхает, на мгновение прикрывая глаза.
— Его выпустили. И я очень хотел бы знать, какого хрена, — Люциан отправляет пистолет на пояс. — Но сейчас некогда выяснять. Надо заметать следы.
Когда сюда придет посланник короля, всё должно выглядеть так, словно Треш сбежал, словно в камере произошло что-то из ряда вон выходящее. Может, подорвать стену? Да. Но потом придётся мучаться с тем, чтобы достать стройматериалы на ремонт, и отец бы точно не простил ему подобной халатности по отношению к имуществу.
И что только в голове у Сенны, раз она пошла на подобное. Некогда правильная и праведная защитница идеалов Ордена Стражей Света, именно она решила, каким станет их новое братство. Но последнее время он видел — с ней что-то не так. И внутренняя сумятица явно сделала своё дело. Может, он недостаточно старается, чтобы понять её. Может, он совсем не видит настоящей проблемы. Но почему она просто не говорит ему ни о чём?
Утопая в собственных иллюзиях и надеждах, он всё равно готов броситься за ней. И бросится в этот раз. Снова.
— А это не будет как там? Государственным преступлением? Предательством родины? Извини, не знаю, какие тут у вас в Демасии порядки. Да и мне как-то…
— Просто придумай, как быстро разнести здесь всё.
— Тебе меня уговаривать не придётся, — Акшан вскидывает свой «Каратель».
Пусть себе развлекается, пусть сделает так, слово Треш имел особую тягу к свободе и желание разрушать, убивать и в целом уничтожать.
«Что ж ты делаешь, Сенна…»
***
— Пилтовер — город прогресса. Об этом трубят даже в Ноксусе. Когда я ещё был молод, у этого места даже не было название. Точнее, он назывался… гм, дай вспомнить, Ошра Ва’Заун, кажется. Бывшая шуримская территория. — Это было три тысячи лет назад, а если мне не изменяет память, то тебе тысячу можно дать с натяжкой. — Тысяча тридцать и… не перебивай, — Треш кладёт между страниц дневника тонкую ручку, закрывает кожаную тетрадь и убирает её во внутренний карман пальто. — Я пытаюсь восполнить пробелы в твоём образование. Кто-то же должен этим заняться, чтобы ты не опозорила ни себя, ни меня. Что люди подумают, когда увидят нас вместе, а ты и два слова связать не можешь. Призраки на островах меня засмеют. Сенна закатывает глаза, пока Треш скрывает самодовольную ухмылку. Отдельное удовольствие ему доставляет провоцировать её, заставлять недовольно щёлкать языком, стучать носком ботинка по палубе, а иной раз выдыхать да так шумно, что кажется, что она была готова лопнуть от возмущения. Музыка для ушей. И, конечно, услада для глаз, когда Сенна начинает пылать от гнева. Вот и сейчас Абару сверкает глазами — глубокого зелёного цвета. Совсем неестественными. Точно нет. Туман накладывает на всех свой отпечаток, Сенна не исключение, но это, пожалуй, самый красивый из всех отпечатков, что сам Треш когда-либо видел. Эрлок не лишён любви к красоте, хотя для него она своеобразна: текущая по ладоням кровь, крики мучений и боли, разбившиеся мечты. Всё это — прекрасно. И не каждый способен осознать, как несовершенны души, но как приятно истязать их, пытаясь придать одну огранку — раболепие и подчинение. — Что ж, стоянка здесь обещает быть долгой. Что на счёт того, чтобы прогуляться? Я давно не видел мир… живым. Он лукавит. Когда он выбрался с островов после заточения Виего, под именем Эрлока Граэля — под своим старым именем — пронесся по Ноксусу, вкусив немного магической жизни, которой никогда не знал. Он столько времени был заточен в подвалах Трэшхолда еще при жизни, и истинно не вкусил всех прелестей человеческого прогресса. Всё, что у него было — это скромная пища, минимум света и книги, книги, книги — это не жизнь. По крайней мере не такая, какой он её себе представлял. Но сейчас — пусть на его шее защелкнули антимагический ошейник и тащат, как скотину на убой, — все же можно провести Сенну самым длинным маршрутом. В какой-то момент она это поймет, не глупая, но он уже получит легкий аперитив жизни. — Знаешь, если иногда задумываться о том, кого убиваешь, то можно за всем этим заметить мир. А в мире много чего интересного, и есть за что сражаться, — Сенна скрещивает руки на груди. Вечно недовольная, но это недовольство ей весьма к лицу. Даже сейчас. — Тогда чего мы ждём? Идём же, посмотрим на безобразную цивилизацию, убедимся, что раньше люди были умнее. И хотя Абару делает шаг в сторону фальшборта, Треш останавливает Сенну. Ещё полчаса они ждут, когда же пьяные матросы, едва стоящие на ногах наладят трап. Им он совсем ни к чему, можно было бы пройти сквозь борт корабля, но Трешу хочется притвориться человеком, даже если это потребует некоторого времени. Едва он сходит на землю, пробегающий мимо мальчишка врезается в него. Бросив короткое «простите», он намеревается удрать, но Треш перехватывает его за воротник ободранной кофты, уже зашитой ни один раз. — Кошелёк мой верни. Если не хочешь заплатить своей… — призрачная маска в форме черепа придает его лицу демонический вид, напуганный мальчишка только открывает рот. Но Сенна кладёт на плечо Треша ладонь, и ему приходится отпустить ребенка, словно ничего и не случилось. Никаких иллюзий, никакого внешнего вида призрака. С ошейником на горле он не сможет причинить оборванцу никакого вреда, разве что запугать до нервной дрожи и мокрых штанов. И всё же Абару рядом, а он дал ей какое-никакое, но обещание. Их же он привык выполнять, чего не скажешь о некоторых стражах. — Кошелёк, — тем не менее твёрдо произносит Эрлок. — Лучше отдай не твоё, малыш. Ребёнку ничего не остаётся кроме как положить на вытянутую ладонь Граэля увесистый кошель. Впрочем, Сенне не стоит думать о том, где он до этого его взял. И, кажется, она и не думает. Это даже к лучшему. Треш предлагает Сенне свой локоть, но она смотрит на него, как на умалишенного, и потому он лишь пожимает плечами. Поговаривают в современным мире манеры — это лицо мужчины. Странно, что девушка отказывается от подобного проявления вежливости. Он столько лет провел в одиночестве, столько отвергал в себе человеческое, а сейчас снова пытается притвориться тем, кем не является. Всё ради выгоды, разумеется. И ради своеобразного спектакля — ему кажется уместным сейчас разыгрывать сцены. — Итак, куда мы пойдем? — Интересуется Треш, сцепляя руки в замок за спиной. — Понятия не имею, — хмыкает Абару, — я была в Пилтовере лишь один раз. Треш недовольно хмыкает. Ожидалось, что она хоть что-то знает, а в итоге ему же нужно прокладывать маршрут. Впрочем, он отбрасывает все размышления на этот счет. Широким шагом, уверенно он направляется вперед. Если идти, то рано или поздно они куда-нибудь да придут. Пусть это и не в его характере, но разве иногда не стоит позволить себе своего рода вольность. Треша никогда не интересовал ни Заун, ни Пилтовере. Он рассматривал эти города лишь как дополнение к его владениям в будущем. И потому культура тех, кто «создал себя сам» не увлекала и не привлекала. Впереди виднее фуникулер. Ряды домов, словно коробки наставлены друг на друга, поднимаются куда-то к небу. Можно было бы обозвать Пилтовере небесным городом, но это лишь первый взгляд Треша на верхний город как таковой. Но пока они не в Пилтовере. Все корабли, идущие по воде, приходят именно сюда — в Заун. Уродливый, грязный город. Волдырь, зреющий гнойник на безупречном лице своего заносчивого, но более успешного брата. Великолепный контраст. И в Зауне есть ещё кок-что — безумная концентрация страданий. Здесь полно болезней, люди умирают каждый день, но прежде они проливают тысячи слёз и мучаются долго. Столько криков, человеческих эмоций. Он мог бы питаться ими, мог бы упиваться и сходить с ума, черпая руками, загребая к себе и складывая в карманы, напихивая ими своё пустое нутно. Но куда притягательнее, разумеется, самому доводить души до исступления. Трешу бы не хватило лишь этих страданий. Может месяц, может два он бы наслаждался, но потом — взял бы серп в руки. Как когда-то тогда, в узких коридорах Трешхолда. Прекрасное было время. Каждый раз уже не такой, как первый. Приходится использовать методы всё изощрённее. Абару поправляет на себе капюшон, сторонится людей. Он прекрасно помнит её нелюдимость, помнит, что основной её страх — тот, которым он часто пользовался, это то, что кто-то узнает её секрет. Такой маленький, незначительный… Нет, Треш не считает её проклятье проклятьем. Это же настоящий дар. Как жаль, что она атк и не признаёт этого. Треш же берёт Сенну за локоть, притягивая поближе к себе. — Так чураешься людей, словно думаешь, что они заметят, кто ты такая. Сенна, девочка моя, они не просто не замечают, кто ты, им глубоко наплевать на всех, кроме себя. Оглядись вокруг, в толпе проще всего потеряться. Все эти жалкие, никчёмные люди думают только об своём, — Треш указывает на мужчину с огромным животом, еле плетущегося по краю дороги, — Вот, смотри. Вот этот жирдяй — он же действительно не видит проблемы в себе, он думает, что дорога слишком узкая и властям города стоило бы передвинуть все дома и сделать тротуар шире. Или, — Треш кивает на женщину, выставившую ногу из-под подола многослойной пёстрой юбки, — она. Считает, что ей платят так мало, потому что все мужики — скупые засранцы, а не потому что она потаскана жизнью, да и не стоит совсем ничего. Даже ты за её душонку не стала бы платить, а ты не слишком разборчива в этом. Простая истина жизни: людям не всё равно на других людей, только когда это касается их самих. Он хорошо это усвоил, у него было много времени в коридорах под землей, пока он ждал часа, когда доберётся до силы, которая перетасует все карты в колоде, подсунув новые из сброса. — Я не чураюсь людей, — Сенна морщится, отводя взгляд в сторону. Даже не туда, куда он показывал. К его же сожалению, она почти никогда не считает нужным прислушиваться, предпочитая делать все выводы самостоятельно. — Уж мне то можешь не врать, я знаю все твои страхи, знаю все твои проблемы. Ты… не настолько сложная, какой хочешь казаться. И, смею заметить, мне потребовалось гораздо меньше времени, чтобы тебя расколоть, чем ты думаешь. Твой главный страх — одиночество. Столько лет ты уже в отдалении от людей, а всё страдаешь, как в первый раз, что это ничтожное общество отвергает тебя. Ты знаешь, что я прав…***
Сенна раздражённо шипит, словно ей только что ударили по больному. На самом деле, так и случилось. Ей не просто ударили, ей врезали по самому больному. И теперь смотрят, ждут реакцию. Абару недовольна, Абару знает, что это в его привычках. Но спустя столько времени, почему-то она вообще допустила мысль, что Треш может быть хоть чуточку снисходителен к ней. Снисходителен хотя бы в своих словах. Потому что сейчас, безоружный и совсем беспомощный, он лежит перед ней, зажимая огромную дыру в боку. Из этой дыры сочится туман, тут же развеваемый ветром. Сенна вытирает с лица грязь, всё так же держа дуло пистолета направленным на Треша. — Ты знаешь, что я прав. Мы с тобой не такие уж и разные, Сенна, — Треш хрипит, но его глаза горят зелёным светом. Направлять дуло в лицо было проще, пока она видела перед собой костяную маску, просто череп. Пока он человек, нечто внутри воет. Быть может, это просто сходит с ума её моральный компас. Сколько бы не прошло времени, она всё равно будет ценить всё человеческое и не искать в нём подвоха. — Заткнись, — цедит сквозь зубы Сенна. — Я не желаю тебя слушать. — Каждому свое, знаешь. Я выбрал свою стезю, ты выбрала путь героя… — Треш медленно, с трудом отползает назад. Она напичкала его светом, почти превратила в решето. Но он, как и его худшие качества, — самое живучее, что Абару когда-либо видела на этом свете. Сенна наступает на Треша, не давая ему увеличить расстояние между ними. На этот раз ему не уйти, на этот раз она не оставит ему ни единого шанса поиграть с её сознанием, запудрить мозги. — Замолчи, или я заткну тебя силой. Треш громко смеется, закашливаясь в самом конце, выплёвывая туман, как сгусток крови. — По началу они сочли необходимостью… этот ваш Орден Стражей… Но есть то, что им куда милее геройства, Сенна, промахи героя. Его падение… и погибель. Не смотря на все, что ты для них сделала, они тебя возненавидят. Они боятся тебя, девочка. Так зачем жертвовать собой? Абару стискивает пистолет, она слушает его. Она убеждает себя, что не слушает его! Треш — манипулятор, чудовище, тот ещё гад, которому не нужно держать оружие, чтобы внушать страх. Но он не вывернет всё угоду себе. Сенна вскидывает подбородок, смотрит на Треша с пренебрежением и раздражением. — Сегодня я не убью тебя. Тебя казнят, будет последняя милость, чудовище.***
— Ты не прав, — сухо отзывается Сенна. Она высвобождает свою руку из цепкой хватки Треша. И тот, лишь пожав плечами, отряхивает ладони, да поправляет лацканы на пальто. Отвратительно. Абару смотрит перед собой на длинную очередь и искренне не понимает, почему они куда-то идут и тем более делают это вместе, как старые друзья, но никак не враги. А они враги — именно это нужно помнить, чтобы не свернуть с пути. Сенна на шаг отходит от Треша. А он, не то не замечая этого, не то не желая замечать, как маленький ребёнок осматривается по сторонам и комментирует всё, что видит. Вот ему не нравятся грязные дома, вот рассуждает, что, вообще-то, здесь могло бы быть и поменьше людей, если бы он все эти души загнал в фонарь. Его голос сливается с общим шумом улицы. Сенна вытаскивает кошелёк, а из него деньги, и собирается протянуть их женщине офицеру, что спряталась в узкой будке за мутным и местами треснувшим стеклом. — О! Нет-нет, позволь, — неожиданно Треш опускает руку на её ладонь. Он сам просовывает деньги в маленькое окошечко. — Совсем забыла, бедняжка, как должен себя вести мужчина. Вы уж её простите. Женщина смотрит на него равнодушно, в её лице ничего не меняется. Быть может, таких сумасшедших, а то и похлеще, она видит каждый день и уже привыкла к всяким странностям. Треш берёт два билета и рассматривает их, приподнимает, чтобы просветить на солнце и недовольно выругаться. — Какая отвратительная бумага. Такой же даже подтереться стыдно, а на ней печатают билеты. В этом городе всё плохо, если они не могут даже подобное исправить. Сенна закатывает глаза. Сколько ещё раз она это сделает за путь — остаётся только догадываться. Но она сама выбрала его своим попутчиком или, правильнее было бы сказать, напарником. Как бы наивно это не было, но именно таковым она его и видит. Абару двумя пальцами забирает у Треша билет. — Что поделать, понимаешь, люди сами не готовы делать свою жизнь комфортной и счастливой, — саркастично произносить Сенна, — вот, даже не могут пожертвовать хорошую бумагу на билеты. — А я о чём! — Неожиданно восторженно произносит Треш. Он обводит рукой толпу, заводит ладонь за спину и переплетает пальцы между собой. На лице — остром, скуластом, но красивом, на вкус Сенны, — появляется надменная ухмылка. — Люди такие глупые создания, которые, к тому же, просто сами обожают свои же страдания. Им не нравится быть счастливым, они вспоминают об этих мгновениях только когда сталкиваются с настоящей болью. Но даже тогда это происходит на краткий миг. Люди смакуют боль, упиваются ей. Лелеять свои страдания, взращивают их, как малых детей. А я, — Треш тихо смеется, — иногда даю им это. Так сказать, чтобы упростить жизнь. Абару поджимает губы. Ей никогда так не хотелось кого-то ударить за слова, как сейчас. Его мысли, его мировоззрение — все это противоречит её представлению о жизни. Но было бы и странно, если бы было иначе. В Фонаре самым ужасным были не пытки, а их разговоры, которые могли длиться бесконечно. Они бродили по кругу, играя в странную игру, кто кого надурит. И между тем — получит больше полезной информации, которую сможет применить в дальнейшей борьбе. Только спустя время Сенна вообще поняла, что они оба никогда не исключали возможность последующих столкновений: мыслей, чувств. Вряд ли кто-то действительно верил в возможность и перспективы перестрелки. Абару одергивает капюшон, выравнивает застежку на плаще, а Треш только произносит: — Прекрати уже. Эта привычка тебя совсем не красит. — Меньше всего я думаю о том, что меня красит.
