Не вовремя

— Ну что, Эвтида, понравилось зрелище? — яростно рявкает Амен ей в лицо, встряхивая словно тряпичную куклу. Сердце пропускает удар. Желудок скручивает от волнения. Губы дрожат, она не может вымолвить ни слова, только смотрит в его искрящиеся праведным гневом глаза своими напуганными и широко распахнутыми. Исфет, во что она влипла... Большие руки крепко смыкаются на плечах, сдавливают почти до боли в костях. Ещё чуть-чуть, и своей немалой силой Амен сломает их. И её так же сломает. Просто и безжалостно. И будет прав в этом. — Тряпку свою искала? — его голос больше напоминает рык, нежели простой человеческий говор, будто перед Эвой уже не Эпистат, а опасный хищник — гончая, что жаждет крови и обязательно поймает, — Отвечай! — Я просто... — её же собственный голос становится самым настоящим писком, — Просто... Взгляд Эвы бегает по комнате из угла в угол, боясь наткнуться на высокую мощную фигуру перед собой. Пальцы дрожат, как и сами руки. Точно в детстве, когда отец... А впрочем, в чëм смысл сравнивать детские воспоминания и то, что происходит сейчас? В лучшем случае её высекут или просто убьют по-гуманному. Амен снова трясёт её, заставляя Эву негромко вскрикнуть вслух от испуга. — Что в моей комнате делала?! — голубые глаза прожигают дыру в её лице, но не могут залезть в душу, пока она старательно отворачивается, — Смотри на меня! Эва с трудом находит в себе силы поднять на Эпистата глаза. Напуганная, буквально трясущаяся от страха, но с явным румянцем на щеках, ещё не отошедшая от увиденного минутой ранее. Тяжело сглотнув, она пытается придумать оправдание. Что-то более правдоподобное, во что можно поверить. К счастью, мантия, его вещи и письмо остались где-то глубоко под кроватью, но лишь вопрос времени, когда разъярëнный Амен это всë добро найдёт. Вот тогда ей точно не жить. — Отвечай, Эвтида, — сощурившись, Эпистат вглядывается в неё, подмечает дрожащие ресницы и застывшие слëзы в уголках глаз, спускается на свои пальцы, до боли вцепившиеся в руки Эвы. Вздохнув, ослабляет хватку, но не отпускает, — Последний шанс даю. — Иначе что? Эва находит в себе смелость задрать подбородок, прекрасно осознавая свои шансы на победу как в словесном поединке, так и... Важно, что в обоих случаях она абсолютно точно проиграет. Потому что в голову ничего не лезет. — В игры со мной играть вздумала? — Амен кривит брови, — Несносная девчонка. Продолжая поддерживать зрительный контакт, Эва молчит, взглядом выказывая всë своё недовольство. Хотя это явно не то, что должен показывать человек, почти обворовав Эпистата. Но почти же не считается, верно? Резко отпустив Эву, Амен в мгновение ока подходит к кровати и вытаскивает оттуда её мантию, а вместе с ней заодно и свою одежду, из вороха которых валится скрученный пергамент. Задержав дыхание, Эвтида с замиранием сердца наблюдает за его действиями. Надо было брать мешочек с деньгами. За письмо от самого Фараона, Амен её прямо сейчас прихлопнет. От непоколебимой тревоги, неистово клокочущей в груди, её ведёт. Воздух становится душным и пропадает из лёгких. Голова почти что кружится. Нездоровый румянец подбирается к щекам, заменяя предыдущий, вызванный всего лишь смесью стыда и возбуждения. Когда Амен расправляет пергамент, преклонив одно колено перед кроватью, Эве кажется, что она вот-вот потеряет сознание. Ей остаётся только беспомощными глазами смотреть на приближение своего конца. На удивление, он успокаивается. Будто успевает собрать в себе остатки хладнокровия, пока читает письмо. Заново скручивает его и кладёт на край постели. И именно это спокойствие пугает её больше всего. Точно хищник, что сам притворяется добычей перед тем, как вонзить клыки. — Читала? — почти безразличным тоном спрашивает он. Эва мотает головой, боясь вымолвить хоть слово. Он кивает в ответ, будто безоговорочно верит. Амен неспешно приближается к ней, расправляет белую накидку — как оказывается, простую льняную рубашку. Встаёт напротив. Осторожно, почти ласково накидывает ей на плечи. Его запах обволакивает со всех сторон, давит, так и норовит раздавить словно надоедливую букашку. Пальцы скользят вдоль ворота, самыми подушечками невесомо касаются открытой шеи. Эва вздрагивает. Мурашки ползут по спине вверх. Сердце продолжает выколачивать в груди дыру тяжёлыми быстрыми ударами, чтобы сбежать от опасности, волнами исходящей от Эпистата. Если бы могла, она бы и сама сейчас тоже с радостью сбежала бы. И никогда не возратилась бы в эти проклятые Фивы. Эва опускает взгляд, не выдерживая давления. И ей могло бы встретиться что угодно: тот же холодный пол под ногами, стол справа или стена. Но взор видит перед собой только белые штаны Амена, ныне почти прозрачные из-за ещё не высохшего масла. И, Исфет, они до сих пор прилипают к нему. А он до сих пор возбуждён. И если из-под кровати трудно было рассмотреть хоть что-то помимо размеров из-за расстояния, то сейчас Эва может разглядеть всë в мельчайших подробностях. Начиная от тонкой, едва заметной полоски редких белых волос внизу живота, и заканчивая выпирающими венками прямо на... Чуть не испустив вздох, Эва поспешно возвращает взгляд на лицо Эпистата. А тот ухмыляется, мерзавец. Криво, скаля зубы. Тот, кто называл себя её отцом, ухмылялся точно так же. Сей факт толкает её за край. Все крохи самообладания и притворной смелости напрочь испаряются из её вида. Она делает шаг назад, но останавливается Аменом, резко потянувшим обратно за ворот той же рубашки. — Говори, зачем тряпку свою искала, — обхватив одной рукой шею Эвы, он продолжает медленно притягивать её к себе ближе. — Гордость взъелась, — шепчет она, бегая взглядом по суровому лицу напротив. Кажется, в слабость мужчин входят прикосновения женщин? Вряд ли на самого Эпистата подействует подобное, но попробовать стоит. Эва обвивает длинными пальцами мощное запястье, чуть более интимно, чем того требуют обстоятельства, — Я деньги за неё заплатила. По вечерам зябко в простой одежде ходить. Ветра здесь холодные. А вы отняли. Решила вернуть своё. «Говорить почти всю правду — не ложь ведь? Вдруг поверит. И тело не выдаст. Иначе смотрела бы сейчас по сторонам, продолжала бы взгляд отводить. А так глаза в глаза, может подумает, что вспоминаю». — А вещи мои зачем? — Амен выводит круги большим пальцем на шее. Приятно. Можно подумать, что ласково, если бы не вся ситуация, — И письмо. Хватка на горле усиливается, только чтобы припугнуть, но на Эву сей устрашающий жест производит совершенно иное впечатление. Зрачки расширяются; от груди и до самых бёдер проходит обжигающая волна, из-за которой она едва не сводит ноги вместе. Амен прослеживает взглядом эту волну, будто может видеть её. Что-то меняется в его глазах. — Подозрения отвести хотела, а письмо прихватила, потому что первое под руку попалось, — Эва наспех облизывает пересохшие губы. Уголок рта Амена дёргается, — Я даже не знала, что там. — Складно сочиняешь, — Эпистат плавно заводит руку ей за голову, собирает волосы и наматывает на кулак, медленно, неторопливо, заставляя Эву задирать подбородок, — Но ты ослушалась меня. Амен придвигается ближе. Их бёдра соприкасаются. Эва всеми силами сдерживается от изумлённого вздоха, когда чувствует его желание. Но губы предательски приоткрываются. И от его внимания её реакция тоже не укрывается. Он наклоняется к её лицу. Всего ничего остаётся между ними. Настолько мало, что дыхание смешивается. Эва вздрагивает от горячего выдоха в ухо. — И теперь мне следует наказать тебя. Ноги едва не подкашиваются, но коленки точно подгибаются. Воздух будто вышибает из лёгких. Это явно не та интонация, с которой стоит угрожать человеку. — Так накажи, — срывается с языка против её воли, и слышится в этом не меньшее желание, от которого трудно устоять. Впрочем, он тоже не сильно старается удержаться. Амен целует её. Без ярости, что пылала в нём совсем недавно, но с ноткой приятной грубости. Проникает языком в рот, сплетается с её. Рука отпускает волосы, что обратно падают за спину, спускается на плечо, мягко массирует ключицу. Она почти отвечает ему, пока до неё не доходит, с кем именно целуется. И когда он с непристойным влажным звуком отрывается от вмиг погорячевших губ... ... Эва бьёт его наотмашь по лицу. Теперь у него есть весомая причина убить её.