Не вовремя

Голова Амена безвольной куклой дёргается в сторону. На бледной щеке вспыхивает алый след от ладони, который наверняка горит. Он выдыхает сквозь зубы. Опасно. Жарко. Ничего хорошего её точно не ждёт. Эва замирает, спрятав руки за спину. Кусает губы, ожидая своего конца. Но бежать не смеет. Может и трусиха, но не настолько. Вероятно, Эпистат сейчас очень зол. Ей не по чину было даже пытаться перечить ему, что его, безусловно, раздражало, а то, что она сделала сейчас... Ей просто не сойдёт с рук. Ни в каком случае. Взгляд, обращённый на неё, острый. Эва хочет сжаться в комок и спрятаться под стол, но заставляет себя стоять. Сама натворила, самой и отвечать за последствия. Зато честно. Хоть что-то правильное в её абсолютно неправильной жизни. — Терпение моё на прочность испытываешь? — голос Амена понижается, он почти рычит. Подобная ситуация явно с ним впервые, — Знай, на тебя его совсем немного осталось. — Я вам не проститутка, чтобы целовать меня без разрешения, — отвечает Эва как можно более ровным тоном, изнутри трясясь словно листик на ветру. — А красть свою тряпку ты у меня разрешение спросила? — Амен сжимает челюсть, уголок губ нервно дёргается, — Говорил же, отдам. — Да что вы всë заладили с этой тряпкой, не украла и не украла. Поймали, так назначьте уже наказание и отпустите наконец. Эве начинает надоедать этот не приводящий ни к чему разговор, который только нервы обоим треплет. Если она может закончить, то обязательно закончит его. Пересиливая страх, — или поддаваясь трепету? — приближается к нему и с вызовом шепчет. — Или вы только угрожать и можете? «Дура, с огнём играешь. Прибьёт ведь и не заметит» — почему-то всплывает в голове голос Реммао. Знал бы он, что она сейчас творит... Брови Амена выгибаются, но тяжёлый взгляд сосредоточен: нет в нём прежнего высокомерия, как и намёка на насмешку, только мутнеющая пелена и расширившиеся зрачки, от вида которых внутри будто натягивается невидимая струна, что уже готова вот-вот оборваться. Он хочет её. Тягучее вожделение от осознания берёт над Эвой вверх. Искра вспыхивает между бёдер. Тревога сменяется непреодолимым желанием прикоснуться. Повторить тот поцелуй, прерванный ею же самой. — Нарываешься? — только и спрашивает Амен в ответ. Долго смотрит в её глаза, пытается найти в них что-то. И находит. Обнаруженное заставляет его изумлённо выдохнуть, — Нарываешься. — Дурнáя ведь, — кивая, вспоминает его слова Эва. — Да... — вторит он ей тихо. Опускает взор на приоткрытые в ожидании губы, — Точно дурнáя. Не успевает она коснуться его рта, как Амен прижимает её к столу, пахом вжимаясь меж разведённых в стороны ног. Усаживает на прохладную поверхность: ягодицы тут же обжигает от резонанса температур. Ведь сама она горит. Эва стонет в голос, стоит его руке сжать внутреннюю сторону её бедра. Его рубашка сама спала с острых плеч ещё в процессе, и сейчас лежит где-то на полу. Эпистат негромко усмехается, показывая ряд ровных зубов. И только тогда целует. На этот раз она увлечённо отвечает ему. Позволяет завладеть своими губами. Снимать с него нечего, потому Эва цепляется за края хлопчатых штанов. Торопливо сдëргивает вниз, желая увидеть то, что не даëт ей покоя ещё с подглядывания из-под кровати. Член валится на её бедро, не сокрытое за задравшейся вверх юбкой. На загорелой коже остаëтся влажный след от предэякулята. Обжигающая волна возбуждения проходит от щёк до самых пят в такт с подёргиванием покрасневшего органа. Амен негодующе цокает и качает головой. Обхватывает ладонью щеку Эвы. — Какая нетерпеливая и жадная Неферут, — растягивая каждое слово, он соблазнительно кружит большим пальцем по нижней губе. Голубые глаза мутнеют, стоит Эве коснуться подушечки языком. И теперь приходит её время соблазнять. Не упуская момента, она вбирает его в рот. Амен втягивает воздух сквозь зубы. Подаётся бёдрами вперёд, вызывая трение. Видеть его слабость, открытость перед собой настолько приятно, что Эва не может остановиться. И когда Эпистат убирает руку от её лица, дабы с не меньшим нетерпением стянуть тонкую полоску ткани с её груди... Она понимает, что хочет узреть это снова. Как Амен теряет контроль над собой, позволяет собственному телу расслабиться, хотя и на короткое мгновение, но выпускает ту свою часть — сокровенную, которая прячется под слоем силы, неприступности и грубости. Которая вынуждает его глаза безоговорочно вспыхнуть пред видом затвердевших сосков. А затем и вовсе с осторожностью прикоснуться, провести указательным пальцем вдоль ложбинки. Он не позволяет себе большего. Почему-то. Но Эва уверена, что это ненадолго. И чтобы ускорить приближение сего момента — расставляет ноги шире, обхватывает ими его за бёдра и тянет на себя. Не ожидавший подобной смелости, Амен позволяет себе буквально врезаться в неё. Как назло простой контакт оголённой кожи оказывается намного приятнее. И этого полностью достаточно, чтобы за короткое мгновение довести его до края. Того самого обрыва перед пропастью — бездной, в которую оба ныряют с головой. Для Эвы сблизиться с Эпистатом — всë равно, что переспать с собственным убийцей. И по какой-то непонятной причине, в данный момент её это уже вовсе не пугает. Дотянувшись до баночки с маслом, непослушными пальцами Амен открывает её, не с первого раза. Горячая рука прижимается промеж бёдер, обильно смазывает нижние губы так, что пачкается стол. К его счастью, письмо Фараона до сих пор валяется где-то на кровати. Остальные же бумажки находятся в выдвижных ящиках, в целости и сохранности. Он так осторожен с ней сейчас. Входит медленно, сразу же замирает, стоит Эве чуть измениться в лице. Возможно, считает, что это её первый раз. Как жаль его разочаровывать. А разочаруется ли? Вряд ли. Скорее разгневается, узнав, что в Египте происходят иные ужасы, порождённые обычными людьми, помимо черномагов. Вероятно, он и так всë знает. Эве непомерно льстит, что грозный и жестокий Эпистат с ней почти что нежен. Ласков. Существует ли всë это в нём, или она просто надумывает? Умеет ли он любить? Да Исфет его знает, что на душе у этого мужчины. И есть ли у него душа. Но она уверена, что трахается он потрясно. И ей ой как хочется это проверить. Эва проводит указательным пальцем по его пухлым губам, подмечая, как Амен послушно их приоткрывает. — И это ваше наказание, господин Эпистат? — подливает масло в огонь, с полным осознанием того, что ничего плохого он ей не сделает. Пока что. Не прибьёт же прямо во время секса? А вдруг так и происходило на его работе? Находил подозреваемых девушек черномагов, тех, что покрасивее соблазнял и убивал после, как только Шезму расслабятся рядом с ним и ошибочно посчитают, что Верховный Эпистат ни о чём не догадывается? Эва вздрагивает, когда его рука ложится ей на шею. Снова. И если в прошлый раз её обуял страх, то сейчас телом стремительно завладевает ещё бóльшее желание. — Всë жаждешь наказания, непокорная? — с клыкастой ухмылкой заинтересованно спрашивает Амен, не прекращая движения. — Да вы гений сообразительности. — Не забывай с кем разговариваешь, Эвтида, — он давит на горло, не сжимает — вынуждает лечь спиной на прохладную поверхность. Налегает сверху, непроизвольно сдвигая стол вперëд, — И как. Исфет, она уже и позабыла, какой он мощный. Но Эпистат всë же внимает столь своеобразной просьбе. Темп сменяется. Проникновения становятся глубже, вздохи — громче. Её — короткие, звонкие, но обрывающиеся на каждом сильном толчке, и его — низкие, более растянутые, от которых внутри всë сжимается. Просто услада для ушей. Эва позволяет себе наглость вцепиться в белые волосы на голове, дабы оттянуть их, заставить Амена оторваться от выцеловывания давно покрасневшей шеи и грозно прорычать в самые губы, а затем впиться поцелуем до темноты в глазах. Ногти смещаются на спину, впиваются до крови в белоснежную кожу. Эпистата только пуще подбивает спуститься языком, покружить, вобрать в рот тёмные соски. Вырвать из Эвы сладкий стон, отдающийся крупной дрожью в натренированных мышцах. Неужели, она и вправду вызывает такую реакцию? Мысли спутываются, их накрывает тем же жаром, что окутывает тело при каждом прикосновении стального пресса к мягкому животу. Устав держать весь свой немалый вес, оперевшись на ладони, Амен опускается на локти. Он словно большое и тёплое одеяло. В холодные ночи греет. Сейчас же — распаляет. И вид взмокших волос, прилипших ко лбу, затуманенных глаз, не сводящих свой взгляд с неё, только помогают в этом. Стоит ли упоминать о горячем, напрочь сбитом дыхании в шею? Эва стонет всë шумнее, не в силах даже пытаться контролировать собственную громкость. Кто будет стоять достаточно близко к дому Верховного Эпистата — обязательно всë поймёт. Но даже это не в силах остановить её. — Тише, Эвтида, — Амен прижимается к ней лбом, переводя дыхание, — Ты же не хочешь, чтобы любопытные люди заглядывали в окна? Ох, именно этого она и хочет. Чтобы все знали, с кем так нежно и страстно обращался Эпистат поздним вечером. — Никто в здравом уме не будет подглядывать за Верховным Эпистатом через окна. — А ты с козырей зашла и решила сразу из-под кровати? — он мягко усмехается, завидев подступивший румянец к её щекам. — Да не собиралась я подсматривать! — с возмущением восклицает, едва не вскочив со стола, — Будто мне-... Фраза прерывается прерывистым вздохом от особенно чувственного и глубокого проникновения. Неплохой способ Амен придумал, дабы заткнуть её. А главное действенный. Наклонившись к самому уху и касаясь губами мочки, он шепчет и шёпот его словно эхом отдаётся под коркой сознания, а сердце в унисон бешено стучит в груди. — Считаешь, я не слышал тебя? — Амен спускается рукой по животу вниз, гладит пальцами, но будто специально, стоит только слегка дотронуться до клитора — сразу же отводит в сторону. Сладострастная пытка, от которой хочется отказаться, но ещё больше жаждется продолжить, — Не различил твой томный вздох, вторящий моему, когда ты пряталась в самом уголке словно маленькая мышка? Если бы Эва могла бы придумать что-то едкое, что поубавило бы уверенность в его голосе... Но она не может. Все мысли стираются, вымываются словно грязь водой из головы. Этими дразнящими пальцами с татуировками. Жарким шёпотом в ухо. До безобразия приятным чувством распирания внутри. И томящимся внизу живота возбуждением. Но ещё более — осознанием того, что всë это — запретно. Опасно. Играть в игру, правила которой не знаешь, и каждый шаг ощущается словно падением в пропасть неизвестности. В один момент Эва понимает, что готова умереть от его рук, если они будут так же нежны. Стон её тонет в губах Амена. Ещё несколько движений, и он покидает её тело, обжигающе изливаясь на бедро. Так странно — смотреть в глаза мужчине, который только что дарил непозволительную ласку. Видеть, как он задыхается, не может отдышаться от близости и безрезультатно пытается привести себя в прежний хладнокровный вид, а затем и вовсе сдаётся, проигрывая чувствам. И взгляд уже другой. Ещё более странно понимать, что этот же мужчина может стать причиной твоей смерти. Как бы добр ни был Амен с Эвой, в первую очередь он — Эпистат. Его руки по локоть в крови черномагов. А ей самой не стоит забывать, что она Шезму. И всегда помнить об опасности. Даже в такой, казалось бы, мирный момент. Но она всë же не противится, когда он с лёгкостью поднимает её и уносит на кровать. На удивлëнно-вопросительный взгляд Амен кроток. — Я не позволю уходить от меня девушке в поздний час. Впрочем, настаивать на том, чтобы он проводил её, если не хотел отпускать одну, Эва не стала. Вытерев влажным полотенцем и себя, и её, Амен устраивается рядом. Он смотрит в потолок, лёжа на спине и положив руку под голову, вероятно обдумывая произошедшее. — Я ударила тебя, когда ты меня поцеловал, не потому что мне было неприятно, — заглушая отчаянный крик разума о том, что Эпистату нельзя доверять, Эва повинуется желанию сердца. Она тоже хочет тепла. Хочет знать, что она в безопасности. Даже наедине с охотником, — Просто привычка. С детства. Вряд ли Амен поймёт завуалированное признание. Подумает, что она просто дралась с задиристыми мальчишками. Или чего-то в этом духе. — С детства? И по сочувственным глазам видно, что он понял.