Внутренняя недостаточность тебя.

      У меня не было нормального детства. Каждый раз, когда я твердил людям обратное, я нагло лгал им в лица. Обманывал и их, и самого себя в попытке притвориться самым обычным человеком. Я не рассчитывал на что-то большее. «Хороший человек», «друг», «прилежный ученик» — нет. Мне было бы достаточно быть просто нормальным. Было бы достаточно быть человеком.       Сколько себя помню, я всегда любил смотреть в окна. Временами забывался за этим делом настолько, что запросто терял счёт времени. Меня это успокаивало. Через стеклянные панели я мог безнаказанно наблюдать за тем, как проходят дни нормальных людей, и не чувствовать себя осуждённым за это. Говорить с людьми, да даже стоять рядом с ними мне было до невыносимого противно — давили мысли. В глаза слишком сильно бросалась разница между тем, как думают миролюбивые счастливые личности, и тем, как думаю я. А через окно мне открывались отрезки сотен проходящих по улице жизней. Да так, что они никак не пересекались с моей. Красота да и только.       Долго, невообразимо долго я не решался вступить в этот долгожданный «контакт с людьми». Конечно, рядом всегда были те, кто за мной следил, растил и учил жизни, но называть их «людьми» у меня язык не поворачивался что тогда, что сейчас. Я всегда знал, что мир делится надвое. На тот светлый спокойный мир, что населяют люди, и ту мрачную грязную пародию, которой удостоился я. Но никогда не понимал, почему оказался именно на худшей стороне. Разве я в чём-то провинился? Разве я что-то выбирал? Я не хотел мириться со своим настоящим, поэтому всячески пытался подобраться к людям. Настоящим, живым, не расчленённым. К тем, чьи вырезанные органы не вертят перед моим лицом с поучительной речью, чьи крики из соседней комнаты никогда не сводили меня с ума. Всегда так хотелось оказаться в этом нормальном мире, где нет ни шума, ни крови; нет замызганных тёмных подвалов, оборудованных под производство самых разных товаров, которых не видно на полках. Эта сторона жизни снилась мне во снах. В детстве они были яркими, красочными. Впоследствии стали такими, какие есть сейчас: настолько отвратительно жуткими, что пересказывать их становится тошно.       И в детстве у меня действительно было право надеяться, что впереди ждёт счастливое будущее. Вспоминать это время… когда голова не болела от снотворных, когда всеобъемлющее непреодолимое чувство тяжёлого несмываемого греха ещё не пустило свои витиеватые корни глубоко в моих нервах, когда я был на «светлой» стороне жизни… это невероятно больно. Больно смотреть на отголоски этих воспоминаний. Осознавать их. Неосознанно проводить параллели с моей настоящей жизнью. Ужасно, невыносимо больно. И приятно. Больно и приятно. Такая — приятная боль выходит. И это могли бы быть просто приятные воспоминания, а не подобная жалкая имитация, если бы один день не поделил мою жизнь на «до» и «после».       У меня, как и у любого другого человека, живущего на Земле, были родители. Возможно, это единственное сходство между нами. Но даже тут мне выпал худший слот из возможных.       Мы жили в старой общажной квартире. Из интересного — одна комната, глубокий шкаф, общая кухня рядом. Кухня, по совместительству, часто служила мне спальней. В квартире было грязно, всегда пахло чем-то горьким и тухлым — дышать невозможно. Помню, на ночь ушёл спать на этажный балкон. Была осень, холодно ужасно, но зато — свежий воздух. Предел мечтаний. Потом болел неделю. Картина маслом, даже сейчас стоит перед глазами…       Я сидел в углу кухни, на холодном кафельном полу. Лоб горит, глаза мокрые от слёз, нос заложен основательно. Из одежды у меня — шорты и рваная майка. В руках — старая футболка, в которую сморкался и плакал. Колени дрожат, стукаются друг о друга. Ничего не соображаю, только хнычу редко и пялюсь в пол. Противный такой, оранжевый. Вот какая-то соседка зашла на кухню и вышла, не обратив на меня внимания. За ней пришла другая — оказалась рядом. Говорила что-то, спрашивала — я только кивал, даже не понимая вопросов. Потом, помню, заставила выпить что-то горькое, с привкусом еловой хвои. Я сделал это через силу — горло жгло. Она сказала что-то жалобным тоном, поугрожала кому-то и ушла. Я — продолжил сидеть один. И так ещё дней семь. А всё потому, что дверь в квартиру была для меня закрыта до тех пор, пока я не выглядел здоровым. И каким чудом я вообще остался жив? Понятия не имею.       Да и в квартиру-то заходить не хотелось. Если бы не тёплые батареи, меня бы ничего не роднило с этим местом. Ну, по факту роднило, но я это всегда отрицал.       Родители часто пили. Однажды я собирал пустые бутылки с пола, намереваясь их выкинуть, но он принял это за попытку кражи. Кражи чего — пустых бутылок? Да больно надо! Из «больно надо» с ним связано только одно слово — «больно».       С ней отношения складывались не лучше. Не помню, сколько раз я прямо молил её быть тише. Моя детская гордость рушилась с болезненным треском, но выбора, в общем-то, не оставалось. Она не относилась с пониманием. Никто не относился.       Я не помню лиц никого из них. Не помню особо хороших моментов с ними. Но всё же считаю эту часть своей истории — единственной, когда я по-настоящему жил. Когда был человеком. Маленьким, глупым — но человеком.       Мне было 7 лет в ту ночь, когда всё изменилось. Я устало перебирал босыми ногами по холодному осеннему асфальту, стараясь забыться в городских улицах и переулках. Возможно, я ходил кругами рядом с «домом» — слишком плохо знал окрестности, чтобы уйти хоть куда-нибудь. Да и не было куда. Ночь была. Холодно. Было страшно представлять, что могу снова заболеть, но оставаться в квартире было ещё страшнее. Не помню, что они там устроили, но сбежать мне удалось с трудом. Все чувства затмевала обида. И злость. И отвращение. Стыд. Боль. Ненависть.       Глядя под ноги, я случайно столкнулся с каким-то человеком и упал прямо в лужу.       Принялся распинаться в извинениях, но, к собственному удивлению, в ответ получил не оскорбление, а протянутую руку. И руку не с целью ударить — незнакомец помог мне подняться.       — Ты выглядишь очень злым. — очертил он очевидное. Его глубокий бас с похрипом от скуренных лёгких врежется мне в память навечно, вместе с каждой его фразой, произнесённой в тот вечер. — Что ты чувствуешь?       Моему детскому мозгу было всё равно, что это за человек, и чего он хочет. Я привык слушаться старших. Даже если про себя желал им смерти.       — Я их ненавижу. — через барьер неимоверных усилий выговорил я. Слова выходили из груди тяжёлым грузом. Я всегда хотел сказать это вслух. И с каким же маниакальным наслаждением я это сделал — словами не передать. Мужчина медленно присел на колени рядом со мной, попадая под мой яростный опущенный взгляд. Я не старался сфокусироваться на нём, но воспринимал его существование в поле зрения как должное.       — Ненавидишь… Многие в твоём возрасте даже слова такого не знают. — с давящим сочувствием, всё так же неспешно и размеренно выговорил незнакомец. Я чувствовал, как он заглядывал мне в глаза, но в упор не видел его. Сам смотрел только на кадры резво скачущих мыслей. — Почему ты их ненавидишь?       — Мне больно рядом с ними. — выдохнул я слабо. Слова сдавились в кучу посреди горла и продирались через него с трудом. Да, больно было. Ещё как. Но в тот момент я не обращал на это внимания. Давно привык.       Он кивнул, чем навлёк на себя каплю моего внимания. Я смог увидеть его одежду — чёрный деловой костюм, настолько качественного цвета, что был темнее мрака ночного переулка. Будто носил выглаженную тьму. Должно быть, она подходила цвету его выгнившей души.       — А они, — степенно продолжил мужчина. Помню, в тот момент меня очень тронул факт того, что он сидел в той же луже, куда упал я, чтобы быть наравне со мной. — тебя ненавидят?       — Да. — без малейшей заминки выпалил я. От злости чесались руки, от боли гудело в голове.       — Но, — он поднял взгляд на окна моего «дома». На миг мне показалось, что он прекрасно знает, о ком я говорю, и даже лично знаком с ними. — ты же не делаешь им больно.       Как же он попал этой фразой. Прямиком в центр бездны моей ненависти — в резонанс с чувством несправедливости.       — Не делаю. — с ниоткуда наплывшим наслаждением выговорил слова я, будто выплёвывая горький яд, которым меня всю жизнь поили вместо воды.       — Это несправедливо.       Да. Да. Да. Чёрт возьми, да. Ты абсолютно прав. Каждым звуком каждого слога. Прицельно попал. Да. Как же это приятно, когда твои мысли дословно озвучивает другой человек. Как же это… внушает доверие.       — Давай, чтобы было честно…       Давай. Да. Без вопросов. Умоляю. Что угодно, лишь бы заполнить эту язву несправедливости посреди сердца. Прошу. Я на всё согласен, только избавь меня от страданий.       —…ты сделаешь им больно только один раз?       — Один?       Всего лишь? Так мало?       — Да. Но, — низкая усмешка сгладила выражение его лица, — зато сильно.       Разве многое нужно объяснять искреннему семилетнему ребёнку, вручая в руки пистолет? Разве могли люди подумать, что вещь в его маленьких ладонях — вовсе не игрушка? Разве мог он сам сообразить, насколько всё было плохо в момент, когда повиновался наваждению единственного человека, который выслушал и принял его по-настоящему? Так, как он давно хотел — как равного себе. Разве имеет смысл о чём-то говорить? Разве могли бы слова тут изменить что-то?       Может, если бы эти бессознательные туши услышали грохот захлопнувшейся двери, они могли бы.       Остаться.       Живыми.