Такая вот жизнь

      Холодная дрожь окутывает все тело, заставляя мурашки бешенным табуном бежать по мокрой от пота спине. Мгла вокруг, такая пустая, беспроглядная, обжигает похлеще любого кипятка. Она словно зыбучие пески—тянет за собой, ноги проваливаются в эту сыпучую жижу, а зацепиться, чтобы выбраться, не за что.       Ощущение, будто ещё секунда—и тебя уже не будет. Ты навсегда утонешь в этом кошмаре, потеряешься во тьме, и больше никто и никогда не будет тебя искать. А вокруг словно тысяча невидимых зрителей. Они смотрят, они гулко смеются над тобой, они видят, как тебе страшно, и лишь хлопают в ладоши, будто ты—клоун в цирке.       Ноги немеют, но Куромаку отчётливо чувствует, что куда-то бежит. Ноги проваливаются, под ними что-то хлюпает. Что-то склизкое и мерзкое, но он не видит, что это. Он всегда бежит—как в реальности, так и в таких ужасных, пробирающих до чёртиков, снах. Но сейчас бежать было ещё труднее.       От чего-то грудь сковывает, дышать становится тяжко и больно, сердце то замирает, то начинает стучать так быстро и громко, словно хочет пробить грудную клетку и улететь как можно дальше от своего хозяина. Куромаку всхлипывает, но не слышит этого.       Коридор. Темный, но не длинный, узкий и бесконечный, как бывает в его снах. Наоборот: просторный, с низким потолком, и Треф уже видит его конец—на стене, в которую он точно сейчас врежется, самая обычная деревянная дверь.       За спиной раздается злое сопение. Оно приближается, как снежный ком, нарастает. Из-за всех сил парень хватается за ручку двери, дёргает ее на себя и на всех порах влетает в комнату, прижимаясь спиной к уже закрытой деревянной затворке.       Голова не варит. Невидящим взглядом он водит по помещению, разглядывая его с недоверчиво сведенными к переносице бровями. Здесь так пусто и безжизненно, но... Это не какая-то заброшенная комната, не старый завод, не что-то страшное. Простая комната, какая бывает во многих жилых домах.       Старый телевизор у стены, стоящий на тумбе из темного дерева, потемневший от времени диван, рядом с ним—кофейный столик. Все это кажется таким родным и знакомым, будто он вернулся домой. Но у него уже давно нет того дома.       Все тело колотит от холода. Кажется, будто он вышел на улицу зимой в одной футболке. Колени подкашиваются. В носу встаёт противный запах гнили и крови. Такой металлический, покалывающий язык и ноздри запашок. К горлу подступает ком рвоты.       А в комнате есть силуэты. Он тут не один. В глазах все плывет, их режет от здешнего аромата, но Куромаку видит. Два человека, темных, неживых, сидят в обнимку на диване. А у стены, неподалеку от телевизора—ребенок. Маленькая девочка.       С трудом парень открывает рот, стараясь набрать воздуха в лёгкие. Он такой тяжёлый, будто бы пропитанный свинцом. Больно. Грудь сжимается, как в тисках. Словно под гидравлическим прессом. Он даже слышит, как трещат его ребра.       Дрожащей рукой он хватается за горло, чувствует кончиками пальцев едва ощутимых хрип, вырывающийся вместо членораздельной речи. Мир вокруг ещё сильнее темнеет. В ушах как будто вата. Сквозь эту пелену он слышит тихую песенку.       Ребенок, сидящий к нему спиной, тихо мычит себе под нос. Девочка сидит на коленках, опирается одной рукой о стену. Во второй ее ручонке зажато что-то, отдаленно похожее на фломастер. Противный скрежет по обоям рвет барабанные перепонки. —Сынок...—Внутри все холодеет ещё сильнее. Скрипучий, искаженный, мертвецкий голос. Голос его мамы, который он практически забыл за столько лет.       Ему не хочется смотреть, но голова сама собой поворачивается в сторону дивана. Он облизывает сухие губы, под ребрами начинает скручивать ещё сильнее.       Когда-то родное лицо сейчас было белым, словно мел на асфальте. Серые, пустые глазницы внимательно и пусто смотрели прямо на него. Жидкие редкие волосы окровавленным пятном прилипли к осунувшимся щекам. Во лбу огромная вмятина от удара.       Губы дрогнули, из груди вырвался тихий всхлип. Куромаку попытался закрыть рот рукой, хотел отвести взгляд, но не мог. Ему так не хотелось смотреть на этот ужас. На глаза навернулись слезы отчаяния. Это ад?       Женщина склоняет голову на бок. Треф слышит хруст ее позвоночника. Он сломан, поэтому голова спокойно ложится на ее худое плечо. Она тянет к нему руку. Переломанные запястья неестественно выгибаются. —Иди к маме, Маку...—Тянет мертвецки пусто она. В голосе нет ни капли заботы.       Она пытается растянуть бледные губы в улыбке. Уголки трескаются по швам, обнажая беззубый рот. По губам сочится кровь, льется по подбородку и капает на и без того залитое платье. —Нет... Пожалуйста... Нет...—Прерывисто выдавливает из себя парень, пытаясь кричать. Но все это похоже на жалкий, глухой скрежет двери.       Мысли мутнеют. Ему так больно. Так страшно. По щекам текут слезы, руки мелко дрожат, а ноги словно прибили гвоздями к полу. А это нечто продолжает тянуть к нему свои костлявые, сломанные конечности. —Не расстраивай мать...—Скрежетает грубый, низкий голос. Он звучит, словно старая, сломанная пластинка граммофона.       Силуэт рядом поворачивает голову. Лицо было до неузнаваемости изуродовано: кровавые вмятины от ударов, глаз вытек, нос был буквально вмят в череп. Во время аварии мужчина вылетел через лобовое стекло.       И Куромаку заходится воем. Он видит в нем себя. Чувствует, как сам гниёт. Ему кажется, словно это он пробил себе череп при аварии. Будто бы это он сам скоро будет рядом с ними, в таком же ужасном виде.       Шторы на окне колыхались от ветра. За стеклом—черный провал, вокруг огонь, крики людей. Ветер есть, а дышать нечем. По ощущениям, к запаху гнили и свинца прибавился газ. Он выжигал ему глаза. —Нет...—Заливаясь слезами умолял парень, всеми силами пытаясь отвести глаза в сторону. Не получалось.       Его как будто приковали цепями, крепко завязав их на запястьях—именно поэтому он не чувствовал своих пальцев. А в глаза ему вставили спички, чтобы он не закрыл из ни в коем случае. Чтобы видел. Чтобы знал. Чтобы ему было безумно больно. —Я хочу домой...—Прошипел Куромаку, чувствуя, что тело обмякает ещё сильнее. Скоро он упадет, и останется в этом кошмаре навсегда.       Ему хотелось сейчас открыть глаза. Не слышать больше этих воплей. Не чувствовать запах газа и гнили. Почувствовать на спине теплые руки друга. Чтобы он успокоил, чтобы прошептал, что все хорошо.       Но вместо этого он по прежнему видел это бледные лица, перепачканные кровью. Лица близких ему людей, которые уже много лет были мертвы, а сейчас сидели перед ним и делали вид, что все хорошо. —Ты уже дома, солнышко.—Скрежетало то, что когда-то давно было его матерью. —Даже твоя сестрёнка тут...       Костлявый палец с оторванным маникюром указал на девочку, сидящую у стены. Не контролируя себя, Куромаку перевел туда взгляд. Малышка продолжала криво выводить на стене что-то мелком и напевать себе под нос песенку.       С трудом ему удалось разглядеть за макушкой с синими, длинными волосами, доходящими до поясницы, что там было нарисовано. Криво выведенные силуэты троих людей. Тот самый рисунок, который был на стене их первой квартиры, но теперь на лице Милы стоял огромный красный крест.       Куромаку сглотнул, давя в себе порыв избавится от ужина. Девочка вдруг поднялась на ноги и повернулась. Парень попытался вскрикнуть, но не вышло. Глаза округлились ещё больше.       В районе живота, тело девочки было перерезано на две части и сшито обычными нитками. Из под швов торчали куски плоти, кровь стекала по подолу детского платья. —Куромаку, давай играть!—Через чур весело и звонко пролепетала малышка.       Она направилась к нему. Медленно, волоча за собою ногу, которая то и дело хотела отвалиться от тела. За ней тянулся кровавый след, а глаза были безумными и пустыми. Треф горько всхлипнул, пытаясь поднять руки и закрыть ими лицо.       Хотелось орать во все горло, но не получалось. Больно, страшно, словно его самого сшили обычными нитками, приштопывая руки к бёдрам, чтобы не шелохнулся. А она все приближалась.       В нос ударил ещё более резкий запах гнили, такой тошнотворный и мерзкий. Все внутри скрутило. Комок рвоты подступил к горлу. Парень побледнел, судорожно пытаясь втянуть носом тяжёлый воздух. —Пойдем с нами...—Прошептала Милка, протягивая к брату окровавленную ручку.       Из глаз девочки хлынули слезы в перемешку с кровью. Мир вокруг закрутился с бешеной скоростью. Все стало темнеть, рушится, как карточный домик. Последнее, что Куромаку почувствовал—ледяные пальцы на своем запястье. По всему телу прошел жуткий холод. Показалось, будто его в секунду заморозили изнтури. Сердце остановилось.

***

      Истошный вопль хрипло вырвался из груди и заполонил собой всю комнату. Куромаку подорвался, с силой сжимая виски руками и тряся головой в разные стороны. Плечи тряслись, по щекам, бледным от кошмара, катились соленые слезы. Ему было страшно открывать глаза.       Лежащий рядом Пик в момент подскачил на кровати, чуть было не вписавшись коленом в стенку. Одурманенное сном сознание не позволяло сразу понять, что происходит. —Господи боже...—В сердцах протянул парень хриплым голосом.       Он дергано повернулся на друга, приподнимаясь на локтях. Проморгавшись, Пик поморщился от крика и тут же пришел в себя. Он сел, инстинктивно схватил друга за плечи и прижал того к себе.       Легче от этого не становилось. Куромаку дрожал в его руках, упираясь лбом в грудь товарища отчаянно хватал ртом воздух и, наконец открыв глаза, таращился в пустоту. В темноте, само собой, ничего видно не было, от чего становилось ещё хуже.       В голове четким строем крутился этот ужас. От начала и до конца. Сердце в груди билось, сжималось от тех жутких картин и снова начинало стучать в висках. Лёгкие отказывались от кислорода, но мозг от этого ещё сильнее мучал сам себя, подавая тревожные сигналы. —Да тише ты, тише...—Судорожно шептал Пиков, поджимая губы. Он запустил дрожащие пальцы во влажные, спутанные волосы на затылке друга и сжал их, пытаясь привести того в чувство.       Голова кружилась от столь резкого пробуждения, беспокойство за близкого человека жутко било по уставшему мозгу, не позволяя ему нормально осознать ситуацию и начать хоть как-то действовать.       Младшего трясло так сильно, что кровать уже начала вибрировать. Он всхлипывал, хапал воздух и хрипел, задыхался и был не в силах сказать хоть что-то внятно. А потом Куро перешёл на вой. Рыдал, выл, хватался за футболку друга, как за последнюю надежду, и не мог остановиться.       У Пика сжалось сердце. Он уже не пытался разобрать хоть что-то в этих рыданиях. Он лишь надеялся, что друг сейчас не отбросит коньки. А такое вполне могло произойти, учитывая, что сердце у Трефа уже было на грани разрыва.       Сознание возвращаться в норму не планировало, зато мозг докрутил сон до того самого момента. Куромаку снова ощутил фантомный запах гнили, зажал рот рукой и притих, пытаясь проглотить ком. Безуспешно.       Пик дёрнул его за плечи, оторвал от себя, с ужасом разглядывая бледное, слегка зеленоватое лицо товарища. Он на секунду подумал, что уже стоит вызывать реанимацию, но до него быстро дошло, в чем дело.       Не желая рисковать чистым постельным бельем, старший поднялся на ноги и чуть ли не за шкирку вытащил Трефа в коридор. Парень даже одуматься до конца не успел, как его уже чуть ли не бросили коленями в кафель.       В глаза ударил яркий белый свет, Куромаку зажмурился и зашипел сквозь ладонь. Голову наклонили вниз, придерживая за волосы. Сопротивляться смысла не было.       Пока товарищ, ещё не до конца придя в себя, избавлялся от вчерашнего ужина, вспоминая шикарные картины своего кошмара и переодически продолжая выть, Пик судорожно искал в аптечке успокоительное.       Глаза жгло от усталости, руки тряслись от нервов и резкого пробуждения, мозг не думал, но чисто по памяти удалось найти бутылек с валерьянкой. Такого подъёма, да ещё и в четыре утра, Пик явно не ожидал и не планировал. Если бы планировал—лучше бы вообще не ложился, чтобы не так жутко было.       В груди жутко ныло, даже кололо, от чего старший зашипел и принялся растирать себе солнечное сплетение костяшками пальцев. Во всем виноват испуг и пережитый стресс. Конечно, такой то вопль истошный услышишь посреди ночи—дай бог сам жив останешься.       От греха подальше Пиков выхватил из аптечки Валокордин, открутил крышку и прямо так, без воды, закапал себе в рот несколько капель. Поморщившись, он тряхнул головой и откашлялся. В обоих руках было по бутыльку, и разглядев их, парень понял, что валерьянка в целом не нужна—можно Куромаку тоже валокординчика капнуть.       Когда звуки из туалетной комнаты притихли, Пик вышел в коридор и заглянул в открытую дверь. Остановившись, он опёрся о дверной косяк и оглядел товарища, все так же сидящего на кафеле.       Куромаку, опираясь локтями об ободок унитаза, держался руками за болящую голову, таращился в никуда и тихо мычал. Ну хотя бы живой, уже что-то. На Пика он не обращал никакого внимания, стараясь хотя бы восстановить дыхание. —Я пока не буду спрашивать, что случилось...—Хрипло и невесело протянул Пик, щурясь от света.       Куромаку сглотнул и сдавленно угукнул. Даже это ему далось с трудом. Пиков оттолкнулся от косяка, сделал пару шагов на встречу к другу и присел рядом с ним на одно колено. —Ты как?—Он осторожно протянул ладонь, запустил пальцы в серую копну волос и едва ощутимо оттянул их назад.       Словно тряпичная кукла, Треф запракинул голову назад и проморгался. Его молчание пугало. У старшего закрались ужасные мысли—а вдруг инсульт? —Сойдет...—Сорванным голосом выдавил из себя Куромаку, закрывая лицо ладонью и протирая глаза.       Пик одобрительно закивал. Говорит четко, значит инсульт уже отпадает. Пока старший прокручивал в мыслях все возможные диагнозы и пытался их отбросить, Куро снова вспомнил этот кошмар.       В желудке все снова закрутилось узлом. Он скривился. Блевать было уже нечем, но противное ощущение желчи в горле не пропадало. —Я тебе воды принес. Пей.—Рука скатилась с затылка на спину, и Пик, мягко поглаживая товарища, протянул ему стакан с водой и растворенным в ней лекарством.       Треф дрожащей рукой забрал предложенную посуду. Поднеся ее ко рту, парень учуял мерзкий лекарственный запах. Мята с валерьянкой била в нос, заставляя морщится. Зажав нос пальцами, парень залпом опракинул в себя все содержимое кружки и закрыл рот ладонью.       Предоставив Куромаку самому себе, Пик поднялся и скрылся в коридоре. Ему надо было прийти в себя хоть немного. Потирая глаза руками, он вернулся в комнату.             На тумбе спокойно лежал его телефон экраном вниз. Подцепив его, Пик тякнул на кнопку включения и горько усмехнулся, оценив время, во сколько его друг решил разбудить себя и весь дом.       Откинув телефон на кровать, парень возвращается назад к другу. Он останавливается в дверном проеме, опирается локтем и подпирает голову ладонью. Растягивая губы в кривой улыбке, Пик весело хихикает: —Ты прям как немцы. В четыре утра дебоширишь.       Куромаку зло сощуривается, поворачивая голову на друга и молча таращась на него. Он не уверен, знает ли Пик, что Маку действительно немец, но это сейчас не важно.       Выглядит Треф крайне плохо: кожа бледная, щеки и нос красные от слез, глаза ещё больее краснющие и опухшие, тяжело дышащий и с взъерошенными волосами. Но почему-то Пику уже не страшно, и такой видок товарища не вызывает никакого отвращения—только сочувствие и ещё какое-то странное чувство.       Ему, похоже, даже понравился такой взбалмошный и нервный Треф. Пик, понимая, что мысли уходят не в то русло, поджал губы и сдавленно прокашлялся. Он виновато отводит взгляд, подходит к другу и вновь присаживается рядом с ним. —Извини, хотел разрядить обстановку.—Шепчет Пик, укладывая ладонь на спину Куромаку. Кончиками пальцев он чувствует хрипы за грудной клеткой.       Парень рвано выдыхает, ссутуливается и закрывает лицо руками. Он с остервенением трёт щеки, нос и глаза, словно пытается тереть черты своего лица.       Из коридора слышаться тихие, шаркающие шаги. В проеме появляется заспанный Вару, в пижаме и с очками набекрень. Проснулся он от воплей ещё минут десять назад, но все это время пытался найти свои вторые глаза, без которых чувствовал себя совершенно голым. Ну и ещё пришлось побегать по комнатам. —Кто умер? Чё случилось?—Заторможенно бормочет парень, опираясь об косяк и смотря одним прищуренным глазом.       Пик поджимает губы и, обернувшись, зло зыркает на брата. Тот почти сразу понимает, что пришел немного не вовремя. Мда, надо было либо раньше приходить, либо не приходить вообще. —Ничего. Иди спать.—Умоляюще просит Треф сквозь сжатые ладони. Так тихо, истерзано и хрипло, что даже Вару не по себе.       Пик продолжает успокаивающе поглаживать того по спине, едва касаясь кончиками пальцев ткани футболки. Взгляд смягчился, стоило ему посмотреть на друга. Младший Пиков заметил это и как-то обиженно поджал губы.       Он какое-то время постоял, посмотрел на всю эту картину, и отвернулся. Ему было как-то мерзко от этой странной нежности, которую его брат проявлял к товарищу. —Ты это остальным скажи.—Раздраженно рыкнул Вару, скаля зубы и фыркая.—Там даже Гэб подорвался.       Всем в этой квартире было прекрасно известно, что Габриэля, впрочем, как и Данте, было разбудить очень сложно. Создавалось впечатление, что даже проедь рядом с ними танк—они бы не проснулись, а лишь перевернулись на другой бок и продолжили сопеть.       У Куромаку покраснели щеки. Стало так жутко стыдно за то, что он был не в силах контролировать. Он, как ребенок, проснулся от глупого кошмара, разрыдался и разбудил весь дом. Ужасно. —Кстати, вы чё в толчке то сидите?—Зевнул в кулак парень, опираясь виском о прохладный дверной косяк.       Вместо ответа Треф резко поднялся на ноги. Его все ещё пошатывало из стороны в сторону, но он упорно делал вид, что все уже хорошо. Утерев последние слезы запястьем, он, провожаемый обеспокоенным взглядом Пика, направился к двери.       Взгляд снова стал таким же холодным и пустым, как и раньше. Вару аж выпрямил спину, становясь чуть ли не по стойке смирно. Все Трефы такие жуткие бывают? —Кошмар приснился.—Слегка стыдливо, но уже более бодро кивает Маку, опуская голову.—Стало плохо. Успокой ребят, пожалуйста.       Старший Пиков решил не вмешиваться и не исправлять лживое "плохо" на абсолютно правдивое "хуево", и просто молча сидел дальше на полу. Куромаку сжал дрожащие руки в кулаки, стараясь унять остатки страха.       Вару больше ничего говорить не стал. Постоял, посмотрел на состояние соседа, оценил его как "очень плохо" и пожал плечами. Не его компетенция. Развернувшись на пятках, он бодрым шагом нравился прямиком в комнату Ромео и Хелен, дабы убедится, что петушок уже успокоил девушку.       Куромаку рвано выдохнул и вновь ссутулил плечи, приобнимая себя руками. Пик поднялся на ноги, размял затёкшие колени—он уже не так молод, чтобы туда-сюда приседать—и встал прямо позади друга.       Он такой хрупкий. От природы тонкие, по прежнему дрожащие, плечи, невысокий рост, отросшие волнистые волосы. Пик бегает глазами по силуэту, цепляется взглядом за мелкие детали и умирает изнутри—родинка на молочной шее, довольно тонкая талия, обвитая футболкой, худые ноги.       Ему хочется дать самому себе по лицу, чтобы не думать обо всем этом. В моменте приходит ужасная мысль о том, что ему бы сейчас очень хотелось обнять друга со спины и—прости Господи—поцеловать его в шею. Парень сжимает кулаки, запракидывает голову назад и рвано выдыхает.       Нельзя думать об этом. Нельзя. Не сейчас... Да в целом нельзя ведь! Это же так мерзко—думать о том, как бы ты целовал своего лучшего друга, у которого есть девушка. Да и вообще целовать парня, будучи мужчиной...       Собравшись с мыслями, Пик осторожно дотрагивается до плеча друга, выводит его в коридор и под локоть ведёт до их комнаты. Он предпочитает молчать. Ни о чем бы сейчас говорить не вышло, учитывая эти ужасные мысли, за которые он себя уже ненавидит.       Трефа усаживают на край кровати и оставляют. Под предлогом того, что в комнате слишком душно, Пик открывает окно настеж. Он опирается руками о подоконник и высовывает голову на улицу.       Ледяные порывы ночного воздуха хорошо остужают голову. Похабщина в голове отходит на второй план. Это все весна и недосып виноваты. Он не гей... Он просто одинокий придурок, не знающий любви. Да, точно. Эти мысли успокаивают.       Отдышавшись, Пик отталкивается от подоконника. Он подходит к угловатому столу, садится на него, скрещивая ноги, и внимательно вглядывается в фигуру померкшего друга.       Он весь сжался, скрестил ноги и обнял себя руками, устремляя взгляд куда-то в пол. И снова Пика накрывает. В груди разливается такое необыкновенное тепло от вида этого парня. В голове тут же всплывают приятные воспоминания из детства.       Совсем маленький мальчик с лучезарной улыбкой, протягивающий ему феничку и требующий дать обещание, что Пик всегда будет рядом. И он готов. Он готов защитить его от всего, готов грызть глотки каждому, кто хоть пальцем криво тронет этого мальчишку.       Но тут же внутри все гаснет. Он уже не справился. Куромаку уже померк. Нет больше той лучезарной улыбки, нет горящих глаз. Да и он клялся лишь в дружбе. Ни о какой любви речи не шло изначально. Он просто ублюдок, который не в силах сдержать ни одно обещание, данное себе и другим.       Поняв, что такими темпами он загонит себя в депрессию, Пик встряхивает головой. Стоило бы умыться ледяной водой, чтобы прийти в себя, но да ладно. Парень решает, что стоило бы начать хоть какой-то диалог.       Но из груди не вырывается ни звука. Он сидит, смотрит на друга и медленно умирает внутри. Как бы ему сейчас хотелось подойти, сесть рядом и крепко обнять. И казалось бы, что в этом такого? Но сейчас это казалось неправильным. Как будто бы Пик следует лишь своим желаниям, а с его мыслями объятия сейчас будут не дружескими, а интимными, что ли? —Кхм...—Наконец прокашливается Пик, облизывая губы и склоняя голову на бок.—Ну, рассказывай.       Тон его не звучит, как просьба. Скорее как команда. У Куро просто нет выбора—он обязан сейчас разложить все по полочкам, рассказать все, как есть. И он готов повиноваться. Потому что это Пик. А он точно поможет и не осудит даже за самый детский испуг.       Куромаку молчит несколько секунд, которые тянутся, как минуты. Он смотрит в пол невидящим взглядом,—он и впрямь ничего не видел, так как был без очков, но не суть—перед глазами все ещё стояла та самая картина, от которой по спине бежал холод.       Плечи снова задрожали. Парень крепко сжал их пальцами, впиваясь в кожу через ткань футболки ногтями. В глазах вновь заблестела влага, губы затряслись и раздался негромкий всхлип. Он не хотел видеть это. Но он видел. Опять и опять, с закрытыми глазами или нет—видел, и не мог забыть. Тяжело сглотнув, парнишка негромко начал: —Там были родители... И Милка была...—Куромаку надрывно втянул воздух ртом, на лице появилась кривая, нервная улыбка.—Мы с ней в детстве фенички вместе плели...       Пик поджал губы и покосился на свою руку. На запястье все так же болтался браслетик, выцвевший за все эти годы, но все такой же красивый и родной. А у Куро тем временем вновь закипала истерика.       Он захныкал, опустил голову почти на самые колени. И Пиков не выдержал—вскачил и метнулся к нему, упал перед ним на пол, кладя ладони на чужие колени и поглаживая их. Он чувствовал себя псиной. Верный пёсик, который готов примчаться к хозяину по первому требованию и мотать хвостиком, лишь бы любимый хозяин был счастлив. Он слушает. Он внимает.       Куромаку попытался выровнять дыхание, получалось плохо. Воздух просто не хотел поступать в лёгкие, поэтому пришлось продолжать рассказ на полувсхлипе: —Они... Они не живые были. Мертвые.—Это слово далось с жутким трудом и болью в горле.—Изуродованные. У Милы вообще половина тела была пришита... Нитками...       У Пика у самого мурашки по спине побежали. Он четко смог вообразить себе подобную картину. Но в силу неосведомленности о том, как выглядела эта Мила, ему удалось представить на ее месте Эмму. Маленькую, ту, какой он ее запомнил.       Стало ещё хуже, он дернулся и встряхнул головой. Он прекрасно знает, какого это—видеть мертвых близких в своих кошмарах. Раньше тоже видел. Видел мать—бледную, с синюшними руками, с пустыми глазами на выкате. —Они меня с собой звали. Мама просила ее обнять...—Голос постепенно срывался на вой. Он зажмурился, по щекам вновь побежали слезы.—Мила схватила меня за руку...       Его затрясло, как в припадке. Куромаку схватился за волосы на висках, зашипел и попытался оттянуть их так, чтобы, верно, снять себе скальп. На запястье фантомно горело прикосновение мертвецких рук.       Пик вскочил на ноги, как заворожённый протянул руку и коснулся огрубевшими пальцами фарфоровой, мокрой кожи, осторожно погладил, стирая со щек слезы. Он так хотел обнять, но не мог. Понимал, что сейчас неуместно... —Ма-ма-а-а...—Взвыл парень, хлюпая носом и вновь задыхаясь.       У Пика сжалось сердце. Он провел ладонью по шее друга, запустил пятерню в спутанные и мокрые волосы на затылке и оттянул их назад, чтобы Маку не вжимал голову так сильно, чтобы дышать было легче. —Тише-тише...—Шептал так мягко Пик, как умел.       Ему так хотелось быть ещё ближе, чтобы Куромаку точно успокоился от объятий, но было страшно. Вдруг он сделает что-то не так, вдруг не сдержится и сделает ещё хуже? А он может. —Это просто сон...—Бормотал парень, с болью смотря на муки товарища.       Он узнавал себя. Вспоминал, как страшно было ему самому. Особенно страшно было первое время, когда он, будучи подростком, просыпался на улице, давился слезами и бесшумным плачем, чувствовал жуткую боль в горле, но боялся издать звук. А рядом спал совсем маленький брат, которому тоже было страшно. И поддержать было некому.       Но у Куромаку же есть он. И он должен помочь ему. Обязан сделать то, что некому было сделать для него самого. А он бездействует и не знает, как поступить и чем помочь.       Так хотелось прижать Маку к себе и никогда не отпускать, как и было обещанно в детстве. Жаль, что Пиков сам себя останавливал от этого, и сам мучался от боли в сердце.       Куромаку то и дело замолкал, пытался восстановить дыхание, но снова и снова видел изуродованное донельзя лицо матери, разрубленное напополам тело сестры, и опять заходился слезами. —Я...—Хрипло протянул Куромаку, открывая красные, мокрые глаза и смотря на Пика. Тот не перебивал его. С болью любовался чистыми, серыми глазами напротив.—Я хочу съездить к ним... На кладбище... —Мы поедем.—Моментально отозвался Пик со всей строгостью и серьёзностью. Продолжил поглаживать парня по коленке, слабо улыбаясь.—Сегодня же. Поспишь, придёшь в себя, и сразу рванем. Хорошо?       На лице младшего появилась слабая, дрожащая улыбка. Тонкие бледные губы стали похожи на две ниточки. В глазах засверкала такая надежда, что Пиков ни на секунду не усомнился в собственных словах. —Обещаешь?—С детской наивностью и надеждой спросил Маку, вжимая голову в плечи.       И вновь перед Пиком образ того самого мальчика. Шестилетнего, без одного зуба, в перепачканных песком шортах, с ободранными коленками. Такого хрупкого, маленького, абсолютно беззащитного, который смотрел на него чистыми, огромными глазами, полными надежды и уверенностью, что завтра они встретятся здесь же.       Но это завтра наступило через много лет. Но сейчас Пик, чувствуя, как у самого начинает щипать глаза, готов со всей уверенностью пообещать, что на этот раз он сдержит свое слово во чтобы то ни стало. —Клянусь.—С кривой улыбкой обещает парень, готовый на все ради лучшего друга.

***

      Им потребовалось ещё около получаса, чтобы Куромаку смог уснуть. Он крутился, вертелся, закрывал глаза и снова подскакивал—перед ним снова стояли эти картины. Пик то и дело ходил до кухни и обратно, таская стаканы с водой и отпаивая друга.       Ради душевного спокойствия Трефа свет оставили включенным, а окно—открытым. Но даже это не сильно спасало ситуацию. Куромаку буквально умолял Пика не уходить и остаться рядом с ним. А куда тот, собственно, денется?       Наконец таки ему удалось улечься. Он крепко вжался в друга, улёгся головой тому на грудь и стиснул его руками так сильно, что парню было тяжело дышать. Хотя, тяжко дышать ему было не только поэтому, но он изо всех сил держался и старался лишний раз не думать ни о чем.       Куромаку уснул. А вот Пик уснуть больше не смог. Лежал, обнимал друга одной рукой, второй гладил по волосам, слушал его размеренное дыхание, мычал на ухо колыбельную. Ту же самую, которую напевал Вару с самого детства, когда тот плакал и не мог уснуть. И ведь это всегда срабатывало.       Он лежал так ещё примерно час, таращился в потолок и ни на секунду не прекращал петь. Убедившись, что друг крепко провалился в сон, парень стал думать, как бы так аккуратно встать—а то уже все тело затекло, да и вообще, как-то странно было сейчас лежать с Маку в обнимку.       Невесомо проведя рукой по талии друга, Пик перевернул Куро, отодвинул его от себя и стал осторожно, очень медленно вставать. Затекшая спина жалобно хрустела. Стоило ему только пересесть на край кровати, как Треф стал судорожно водить руками по простыне, в поисках своей батареи.       Недолго думая, старший сунул ему свою подушку—тот сразу вцепился в нее, словно в спасательный круг, уткнулся носом и затих. Трюк безотказно работал всегда—Вару тоже в детстве неоднократно вёлся на эту уловку.       Пиков, точно призрак, стоял над кроватью и смотрел на эту картину, закусывая губу до боли. Картина жутко умиляла, пусть и было очень страшно за состояние друга. Но черт, эти взъерошенные волосы, по прежнему красные щеки, приоткрытые губы...       Он правда пытался себя остановить, но сдержаться не вышло—наклонившись, парень ласково провел рукой по голове товарища и невесомо прижался губами к его лбу, ближе к прибору волос.       И сразу же, покрасневший, словно только сваренный рак, поспешил ретироваться из комнаты, параллельно ругая себя за такую вольность. Нельзя себе позволять такие осечки, а то ещё войдёт в привычку и все, пиши пропало.       Время было полшестого, когда Пиков, крадущейся походкой, побрел делать обход квартиры. Хотел убедиться, что у всех остальных все хорошо. Он осторожно открывал двери, заглядывал в комнаты и проверял, все ли спят.       Данте, кажется, даже не просыпался. Как давал мощного храпака, уткнувшись лицом в подушку, так и продолжал это делать. Разве что ножкой во сне не дёргал, как собака. Впрочем, какой с него вообще спрос?       Зонтика опять не было на своем месте. Сначала Пик даже испугался, когда увидел лишь застеленную кровать, а после выдохнул, вспомнив, как тот вечером сообщал о своем уходе на ночёвку к какой-то Астре.       Ромео и Хелен спали в обнимку, сидя на кровати старшего. Видимо девушка очень сильно испугалась от такого вопля, а Рома, как ответственный старший брат, успокаивал ее, вот и уснули вместе. В целом, Пику было немного наплевать на них.       Проверив всех взрослых, парень отправился проведать оставшихся "детей". Феликс и Габриэль лежали на кровати черва. Бубнов обвил парня руками и ногами, как коала, уткнулся носом куда-то в шею и размеренно сопел.       Феликсу было абсолютно нормально спать в таком скованном положении, поэтому он даже не возмущался. В их ногах, свернувшись клубочком, тихо дремал Дымок. Пушистик сонно поднял голову и прищуренными, скошенными в разные стороны глазами оглядывал того, кто посмел нарушить их покой.       Пик неосознанно дёрнул головой вверх, как бы кивая коту. Тот сразу понял, кто пришел, встал, потянулся, выгнув спину, зевнул и лег обратно, отвернув мордочку к ногам Феликса. Старший хмыкнул на эти действия. Забавный, все таки, зверёк.       Он перевел взгляд на пол. Там, скомкавшись, валялось одеяло. Покачав головой, Пик пошел устранять бедлам. Парень поднял покрывало, встряхнул его и укрыл подростков. Кот недовольно поднялся и вальяжно выполз из под пледа, забрался на него, помял лапами и снова лег.       Тихо ступая по полу, Пиков дошел до окна и закрыл его. И как только ребята спали в таком дубаке, да ещё и без одеяла? Хотя, они грелись друг об друга, поэтому вопрос отпадает. Парень ещё какое-то время посмотрел на этих двоих, поумилялся и ушел проведывать последнего жителя квартиры.       В гостиной во всю работал телевизор. Уже привычное явление. Пик без задней мысли открыл дверь, уверенный, что его брат спит. Так и оказалось—Вару лежал на диване, раскинувшись звездой и свиснув с него на половину.       Выключив телек, старший подошёл к дивану, подвинул тушу брата на середину, чтобы тот не чебурахнулся во сне, и накрыл его одеялом. Эх, а ведь когда-то этот чмошник был таким маленьким и таким милым. А сейчас чё? Агрессивная пубертатная шпала с кустом вместо прически. Надо бы отвести его к парикмахеру...       А ещё надо поменять лампочки в туалете и ванной на какие-то более приглушённые, чтобы свет так в глаза не бил, оплатить счета и, пожалуй, купить брату пару-тройку новых толстовок. Только мысли обо всякой бытовухе не позволяли Пику сойти с ума от своих глупых мыслей.       Укрыв Вару одеялом и потрепав того по голове, старший кивнул сам себе и направился прочь из гостиной. Со своей задачей он справился на отлично—все спят, у всех все хорошо, а значит можно заняться чем-то своим.       С беспокойной душой парень ушел на кухню, врубил там свет и включил чайник. Уже через пять минут на все помещение пахло дешёвым растворимым кофе. Он не любил кофе, но оно сейчас было как нельзя кстати. Спать хотелось жутко, но смысла ложиться не было.       Скоро так и так подниматься, звонить начальству, делать больной голос и умолять их дать одгул на один день. Потом звонить Вале, просить его подтвердить мнимую болезнь, объяснять ему всю ситуацию с начала и до конца. Затем надо было тормошить младшеньких в школу, потому что те сами не проснуться после выходных, а после ждать, пока Куромаку отоспится и соизволит прийти в себя.       На кухне было прохладно из-за открытого настеж окна. Кофе стоял на столе, остывший и выпитый ровно на половину. Пик, опираясь руками о подоконник, сжимал губами фильтр тлеющей сигареты и задумчиво таращился в окно, наблюдая за рассветом.       Раздались тихие быстрые шажки. На подоконник взметнулось нечто серое и пушистое. Пик даже вздрогнул, чуть было не выронил сигарету, но быстро понял, что оказалось рядом с ним, и выдохнул.       Дымок, широко зевнув, опустил мохнатый зад на подоконник и обвил себя хвостом. Он с интересом наблюдал за человеком, медленно закрывая и открывая ярко-желтые глазенки. —Ну чё ты от меня хочешь?—Шепнул недовольно Пик, сощуриваясь. Кот сделал тоже самое, и началась игра в гляделки.       Зрачки животного расширились, он разинул глаза так широко, как мог, и, склонив голову на бок, негромко мявкнул. Кончик хвоста опасно дернулся. Пик тут же отвёл взгляд. —Жрать не дам. Иди хозяев своих додрочи.—Фыркнул Пиков, делая очередную затяжку и выдыхая в москитку сизый дым.       Глаза резало от усталости, руки мелко подрагивали из-за великолепного пробуждения. Стоит, наверное, отвести Куромаку к психиатру. Да и самому сходить не помешает, а то уже с животными начал разговаривать. Да в целом Пик странный, так нельзя.       За стенкой заработал телевизор. Раздался монотонный голос диктора. Походу Вару, вместо сборов в школу, решил посмотреть утренние новости. Стоит пойти дать ему звиздюлей, чтобы не засиживался.       Отовсюду стали выползать сонные соседи. Хлопнула дверь в комнату Феликса и Габриэля, раздался строгий голос Ромео, который изо всех сил будил младших в школу. Уже через десять минут по квартире туда-сюда слонялись практически все. Кто-то собирался на учебу, кто-то на работу.       Но Пику было влом вслушиваться в их диалоги между собой. К тому же, что там могло быть важного? Разве что обсуждение ночного—вернее утреннего—инцидента, но какая разница?       Он смог оторвать свой взгляд от окна только тогда, когда кто-то осторожно коснулся его плеча. Рука тут же исчезла. Парень моргнул, приводя в чувство засохшие от долгого неморгания глаза, и нахмурился. Галлюцинации?       Обернувшись, он даже не сразу понял, кто перед ним, и что он хочет. Перед ним стоял младший Треф. Уставший, заспанный, в той же одежде, в которой уходил из дома вчера, с рюкзаком наперевес. Под тусклыми глазами залегли тени. Жуткое зрелище. —Куромаку меня не искал?—Хрипловато, как-то безжизненно и пусто поинтересовался Зонтик, склоняя голову на бок.       В голосе не было привычного беспокойства. Тон был ровный, пустой и строгий. Даже пропал тот страх, который младший источал всегда, находясь рядом с Пиком.       Парень несколько секунд молчал, щурился, разглядывал бледное лицо, вглядывался и понимал, что совершенно не узнает младшего Трефа. Сейчас тот был какой-то донельзя спокойный и пустой. —Да нет, не искал.—Протянул расслаблено Пиков, ведя плечами. Он отвёл взгляд, потушил сигарету об край блюдца и вновь глянул на подростка.—А что?       Пик заметил, как плечи мальчишки опустились. Зонтик отвёл глаза в пол и как-то в момент помрачнел. Он пожевал нижнюю губу, стал разглядывать свои носки, а после протяжно выдохнул. —Я ему не сказал вчера, что не вернусь на ночь. И написать забыл—уснул. Думал, он будет переживать...       А вот сейчас Пик услышал приевшуюся обиду и дрожь в голосе младшего. Кивнул сам себе—что-то в этой жизни неизменно.       Он решил не сообщать Зонтику, что этой ночью Куромаку переживаний хватило на несколько месяцев вперёд. Лишь пожал плечами, постарался сделать тон как можно мягче и заговорил. —Ты ведь уже взрослый парень. Куромаку тебе доверяет, я уверен, поэтому не переживает.—Пик прикрыл рот рукой и протяжно зевнул.       Попытка поддержать парнишку будничным тоном вполне удалась. Пусть и казалось, что в голосе нет ни капли доброты, Зонтик будто чувствовал это на подсознательном уровне, и ему правда становилось легче. —Надеюсь на это.—Слабо ухмыльнулся Зонтик, поднимая глаза на соседа. А после, чуть тише, будто бы прощупывая почву, добавил:—И надеюсь, что это не из-за Оксаны.       Пика словно кипятком обдало. Да так ощутимо, что он аж спину выпрямил. Глаза стали по пять копеек, руки дрогнули и бычок, который он сжимал между пальцами, предательски выпал из рук прямо на пол.       Наступило недолгое молчание. Зонтик смотрел на него как-то холодно, отрешённо. Пику даже показалось, будто он что-то знает, и сейчас издевается. Стало так жутко. Футболка прилипла к спине. Он кашлянул и постарался унять беспокойство. —С чего ты взял, что это из-за Оксаны?—С трудом скрывая рвущееся наружу отвращение к этому имени уточнил парень, отводя глаза в сторону.       Он нагнулся, поднял бычок и положил его на блюдце к остальным, стараясь не смотреть в пронзительные, ледяные глаза напротив. А Зонтик все тращился на него.       Но тут же он переменился. Тряхнул волосами, закрывая челкой глаза, после плечами и, переминаясь с ноги на ногу, стал тихо и быстро лепетать, боясь был услышанным кем-то, кроме старшего: —Когда она появилась, Куро забыл про меня. Ему не интересно где я, с кем я, живой ли вообще. Боюсь, он скоро вообще про всех забудет из-за нее...       Пик стиснул зубы и прикрыл глаза. Оказывается, у них гараздо больше общего, чем он предполагал. Они оба нуждались в Куромаку, держались за него и начали терять из-за какой-то бабы.       Только вот Зонтик терял брата, а Пик—лучшего друга и, кажется, человека, который был ему небезразличен в очень неправильном плане. Это их главное и самое страшное отличие.       Он тяжело выдохнул, глянул на парнишку и жестом подозвал того к себе. Зонтик неуверенно сделал шаг ближе. Пиков опустил ему на голову ладонь и потрепал, даже сильнее, чем планировал изначально —нервы, что поделать. Постарался выдавить из себя фальшивую, безмятежную улыбку.       Треф дернулся и сжался под прикосновением тяжелой руки. Он не ожидал, что Пику придет в голову хоть как-то трогать его, ведь раньше за ним не было замечено чего-то подобного. Да и, что уж там, Зонтик по прежнему побаивался любых взаимодействий с людьми старше своего брата. —Не парься.—С натянутым спокойствием протянул старший, изо всех сил стараясь поддержать младшего и при этом не выдать, что сам переживает.—Он помнит про тебя. Просто сейчас занят устройством своей личной жизни.       Парень невесело усмехнулся, отводя глаза в сторону. Не будь он уже взрослым, скорее всего поддержал бы мысли мальчишки на эту тему. А так, он уже не ребенок, и как ответственный взрослый обязан понимать и быть уверенным в том, о чем говорит.       Не может же он подтвердить, что Куромаку действительно забивает на всех из-за девушки? Надо быть выше этого, попытаться убедить Зонтика в том, что все хорошо. Мало ли, что тот решит с собою сделать, узнай он, что домыслы правдивы.       А может, им обоим просто кажется? Всего лишь показалось, что Куро отдаляется от лучшего друга и собственного брата лишь потому, что нашел кого-то "поближе".       Зонтик разочарованно фыркнул, скинул со своей головы чужую ладонь и сделал шаг назад. На удивленный взгляд старшего, он лишь удручённо опустил глаза. —Говоришь тоже самое, что и Данте. —Он сцепил руки в замок, стал раскручивать их, разминая и пхрустывая запястьями.—А я не дурак. Я все вижу.       Похоже, ум и наблюдательность в их семейке передается по наследству. С одной стороны хорошо, с другой—не очень. Дурачкам жить проще. Пик цокнул. Получилось как-то слишком злобно, поэтому он тут же себя одернул и встряхнул головой.       Надо было как-то убедить мальчишку в том, что правда это ложь. Глупость, не так ли? Но почему-то очень не хотелось, чтобы ещё кто-то загонялся из-за того, что Куромаку не умеет строить мосты сразу в несколько сторон. —Ну, твой брат же не может быть всю жизнь привязан к тебе?—Навскидку спросил Пиков в надежде, что это убедит Трефа пересмотреть свою позицию. Судя по лицу—не убедило.—Ему же хочется любви, отношений.       У парня уже зубы начинали скрипеть. Он был готов гнуть свою линию до конца, даже сам мог поверить в свои слова о том, что Маку белый и пушистый. Лишь бы никто не страдал.       Этот диалог уже начинал надоедать. Правда колола глаза, а Зонтик был непреклонен. Его можно понять. Будь Пик помладше, будь рядом человек, которому можно все это вылить... Хотя есть Валя, можно снова поныть ему в плечо. —А я как-то мешаю ему в этом?—Тон становится жёстче, парнишка хмурится. Но Пиков с ужасом замечает, как подрагивают его губы, как бегают глаза.—Я же не прошу торчать рядом со мной постоянно. Но можно же хотя бы иногда интересоваться, что со мной...       Глаза младшего наполнялись влагой. У Пика дрогнули руки. Он сжал кулаки, расжал и вытер мокрые ладони о ткань домашних спортивок. Ему стало жутко нервно. Не дай боже Зонтик решит разревется здесь.       Пик не умеет успокаивать уже взрослых детей! Да и ему на сегодня хватило эмоциональных потрясений. Сегодня что, какой-то ретроградный меркурий? Чего всех на слезы то пробило?       На кухне стали нечем дышать. И это при том, что он стоял рядом с открытым окном. Руки мелко подрагивали, в блюдце с окурками один из них вновь распылялся от дуновения ветра.       Старший не мог выдавить из себя ни слова. Разговор зашёл в тупик, наступило молчание. Треф обнимал себя руками за плечи, печально разглядывая свои носки. Пик неловко кашлянул, и все таки умудрился сказать хоть что-то: —Ммм...—Неуверенно промычал парень, отводя глаза на потолок. —Я думаю, все наладится. Рано или поздно.       Тон звучал чуть выше обычного, звучал неуверенно, будто Пик задавал вопрос, а не утверждал наверняка. Он не мог больше убеждать кого-то в откровенной лжи.       Зонтик негромко шмыгнул носом. Он зажмурился так сильно, что глаза заболели, а после распахнул их и как-то по взрослому глянул на соседа. Пик не решился посмотреть на него в ответ.       И тут его не поняли. Хотя по его мнению именно Пиков должен был понять чувства Трефа в этом плане. Но и он, видимо, никак не мог помочь ему. Полный разочарования, парнишка развернулся и направился прочь с кухни, не замечая на себе сочувственный взгляд.       В голове мыслей много, но лишь одна крутится, как заевщая пластинка. Он бредёт по коридору, сворачивает в гостиную, желая хотя бы посмотреть телевизор перед школой. Ну а что? Ему сегодня к третьему уроку, переодеваться он не планирует, рюкзак уже собран. Надо же как-то себя занять.       Мальчик ныряет в освещённую люстрой холодное помещение и тормозит в дверном проеме. Он уже и забыл, что теперь гостиная не просто общая комната, но ещё и временная спальня для младшего Пикова.       Вару, уже обживщийся на диване, сидел на скомканом пледе, сложив ноги по турецки. В руках у него был пульт. Пустым взглядом он таращился в экран, листая каналы туда сюда, в поисках чего-то стоющего. Но с утра ничего интересного не показывали.       Из открытой на балкон двери тянуло утренней прохладой. Шторы развивались и подлетали чуть ли не до потолка от особенно резких порывов ветра. Зонтик задрожал и обнял себя руками.       Наконец-то обитатель этой комнаты заметил его—правда для этого Зонтику пришлось громко кашлянуть. Пиков почти подпрыгнул на месте от неожиданности, и шокированным, заплывшим ото сна взглядом, глянул на мальчика через плотные стекла очков. —Ты чё пугаешь так?!—Рявкнул он не то чтобы сильно зло, но Треф дернулся и сделал шаг назад.       Вару замолчал, стушевался и прищурился. Он внимательно разглядывал соседа с головы до пят. От этого взгляда было жутко дискомфортно, но Зонтик все так же стоял на месте, не решаясь куда-то уйти.       Бровь старшего изогнулась в недоумении. Конечно же, юноша привык, что его соседушка всегда выглядел так, словно его только что выпороли и обматерили самыми страшными матами, но в этот раз что-то подтолкнуло его негромко, беззлобно уточнить: —Че такой грустный?—И после этого, хохотнув, в своей обычной манере добавить:—Хуй сосал невкусный?       Зонтика даже не кольнуло от этой издёвки. Он привык, на самом деле. Они с Вару не общались практически никогда, но комментарии в свою сторону мальчишка получал почти регулярно, и выработал к ним иммунитет.       Он лишь повел плечами, поджал губы и покачал головой. Вару уж тем более не поймет. Куда уж ему то? Эмоциональный интеллект на уровне спички, отношения с братом нормальные. Вряд-ли он сможет в полной мере оценить масштаб проблемы, и уж тем более—поддержать. —Не грустный. Обычный.—Отмахнулся парень, разворачиваясь и уже собираясь уходить, как в спину прилетел какой-то через чур добродушный смешок: —Да ладно тебе, рассказывай.—Вару качнулся, нажал на кнопку пульта и выключил телевизор.—Все свои.       У Трефа внутри зароился ком сомнений. Сначала даже появилось желание действительно все рассказать. Призрачная надежда на то, что его действительно выслушают и помогут так и подталкивала к действиям.       Но здравый смысл побеждал. Точнее терпел крах от этого дружелюбного тона Пикова и заманчивого предложение поделится переживаниями. Он даже выключил телевизор, как будто действительно был готов слушать.       Зонтик пожевал губу, задумываясь. Сколько он издевался над ним, сколько насмехался. А теперь так по-доброму говорит "все свои" и делает вид, что ему интересно. —Свои... Громко сказано.—Едва слышно хмыкнул Треф, вздрагивая от собственной токсичности в голосе.       Сказать, что Пиков охренел—ничего не сказать. Нет, что вы, он и не думал о том, что мальчишка считает его другом или хотя бы приятным человеком, но чтобы тот в открытую говорил об этом... Безумие!       Соблазн был велик. Захотелось подыграть ему. Не каждый день всякие святоши решаются оскалить клыки и выдать хоть что-то агрессивное.       Зонт тут же рефлекторно обернулся, уже боясь, какая реакция последует на его "язвительные" высказывания. Вару театрально охнул, хватаясь за сердце. Да так хорошо получилось, что Зонтик застыл. —Столько живём вместе, и не свои?!—Нарочно обиженным тоном гаркнул парень, откидываясь на спинку дивана. —Вот так вот. Всю душу в них вкладываешь, а они тебя за своего не считают...       Он изо всех сил сдерживал улыбку, видя за стеклами очков, как лицо Зонтика белеет и вытягивается. Нет, ошибся—мальчишка по прежнему через чур впечатлительный. Но это вполне можно исправить правильной компанией и парой банок пива.       От шока Треф открыл рот. Состояние не позволяло отличить реальную обиду от фальши, но он за пару секунд уже успел загнаться и подумать о том, что действительно умудрился расстроить недруга. На душе от этого легче не стало. —Я не это имел ввиду. Всмысле... Тебя реально задело?—Стал оправдываться мальчик, делая пару шагов обратно в гостиную. —Да. Я сейчас буду плакать.—Смех так и рвался наружу. Это было на руку—голос дрогнул.       Вару втянул воздух, стараясь не заржать. Получилось похоже на всхлип. Боги, да он сейчас сам поверит в то, что ему обидно! Пиков в серьез задумался пойти в театральный после школы. Интересно, что на это брат скажет?       Зонтик сложил руки в замок на груди, продолжая жевать губу чуть ли не до крови. Даже мысли о Куромаку отошли на второй план. Вся закипающая внутри злоба (ну, если это можно так назвать) в один миг сменилась беспокойством о чувствах других. —Прости, я правда не хотел...—Он печально опустил голову.       Вот идиот. Надо лучше следить за словами. А то так и без друзей остаться можно. Совсем уже крыша поехала со всеми этими загонами, аж на людей срываться начал.       Тут Вару не выдержал—Прыснул, а после в голос засмеялся. Зонтик вздрогнул и поднял на него удивленный взгляд. Он никогда не слышал, как Вару плачет, поэтому даже сначала не понял—слезы это или гогот. Но Пиков уже валялся на диване, заливаясь смехом. —Я сейчас сдохну с тебя!—Задыхаясь, выкинул парень, после протяжно выдыхая.—Ойй... какой же ты...       Зонтик поджал губы. Какой? Какое обзывательство Пиков применит на этот раз в попытке окончательно унизить его? Но Вару улыбнулся, запракинул голову и как-то мягко посмотрел на него. —...Слабохарактерный.—Сладенько протянул он, давя лыбу и показывая ровный ряд желтоватых от никотина зубок.       Это не было похоже на издёвку. Да и для Вару звучало через чур по умному. Треф впал в парусекундный ступор, а после нахмурился и скривил губы. Это вызвало новый приступ хихиканья у старшего.       Тот закрыл рот ладонью и беззвучно затрясся, лёжа на спине. Беззлобно, немного истерично и до жути странно. Сегодня какой-то очень странный день в целом, но об этом лучше не задумываться. —Я хуею с тебя. Как можно быть настолько... Прозвучит по-гейски, но, нежным, что ли?—Рястягивая буквы, задумчиво изрёк Пиков, убрав руки за голову.       Все это время он не сводил с мальчишки пристальный взгляд. В целом, с таким то видочком, будь Зонтик быдлом, вышла бы неурядица. Поэтому немудрено, что парнишка был именно таким.       Зонтик опешил. Да какая муха его укусила, что он несёт такую чушь? Слов не нашлось. Он лишь пожал плечами, решаясь не отвечать на, судя по всему, риторический вопрос. Да даже будь это прямой вопрос—ответа у парня не было.       Почему он такой "нежный"? Да кто ж его знает. Возможно потому, что воспитывать было некому, а Куромаку и не пытался быть строгим, наоборот—почти всегда оберегал, носился, как курица с яйцом, переживал... Раньше. А сейчас что? —Ну да похуй. —Махнул рукой Вару, рывком садясь и тут же морщась от боли в затекшей пояснице. Он развернулся лицом к парнишке, постучал ладонью по дивану и заманчиво так протянул:—Ну, а теперь пиздуй сюда и рассказывай, что там тебя сегодня расстроило.       Он не знал, почему, но ему вдруг стало реально интересно. Наверное, слишком скучно стало жить. Ну или общение с Хелен шло ему на пользу. От этого становилось жутко—как одна девушка, с которой он знаком не так давно, так сильно повлияла на его мерзкий характер?       Последнее время он и вправду сам стал мягче—стал меньше грубить учителям, особенно училкам, переодически даже меньше матерился, за учебу взялся, в конце концов! Да чтобы Пиков хоть раз был по настоящему готов к уроку, а не бегал глазами по тексту прямо во время опроса, пока перед ним было ещё два человека—редкость.       Младший ещё пару секунд мялся, не знал, стоит ли. Мало ли Вару эта информация нужна для чего-то? Ну там, новый повод поржать или ещё что? А впрочем...       А что Треф потеряет, если расскажет? Да ничего, в общем то. Так хоть мыслями поделится с кем-то, кто точно не ответит дежурной фразой, как все взрослые. Конечно, Никита и Астра уже тоже пытались ему помочь, но получилось слабенько.       Выдохнув, Зонтик все таки прошел к дивану, пусть и очень неуверенно, и сел полуметре от Пикова. Он сложил руки на коленях, опустил голову и сдавленно начал высказывать всю проблему: —Куромаку ведь нашел себе девушку...       Вару внимательно слушал. Он кивнул, давая понять, что внимает. Была конечно шальная мысль пошутить, мол, и ты хочешь эту бабу, но он решил пока предержать все в себе. Зонтик продолжил, чуть быстрее, чтобы поскорее закончить: —И мне кажется, что теперь ему на меня плевать.—Он сделал паузу, глянул на задумчивое лицо собеседника и тут же ушел в объяснение:—Ну тоесть, у него есть люди, которые ему дороги, потому что он сам выбрал с ними общаться. А я... Я так, вынужденное обстоятельство, с которым пришлось смирится.       Под конец голос стал громче, четко была слышна обида. Зонтик взмахнул руками и едва заметно оскалился. Взгляд стал холоднее. Вару склонил голову на бок, с интересом разглядывая эмоции на лице парнишки.       Он помедлил несколько секунд, обдумывая полученную информацию и думая, что стоит ответить. На удивление, ему удалось понять проблему и даже чувства мальчишки. Вару кивнул сам себе. —Тебе не кажется.—Пожал равнодушно плечами Пиков, садясь поудобнее. Диалог будет явно длиннее, чем он думал изначально.       Зонтик саркастично фыркнул. Успокоил так успокоил. Но тут же задумался—а кто-нибудь из тех, кому он успел пожаловаться, хоть раз подтвердил его догадки? Хоть кто-то сказал, что правда действительно в его домыслах? Нет—все только успокаивали. —Но я тебе вот чё скажу. Записывай на подкорку.—Вару дважды стукнул себя пальцем по виску. В голосе не было и тени улыбки.—Если бы ты был всего лишь "вынужденным обстоятельством", то он бы с лёгкостью от тебя избавился. Насколько я помню, Куромаку на тебя опеку оформил. —Ну оформил... А что ему делать оставалось?—Выдохнул печально мальчик, подтягивая к себе ноги и обнимая колени.       Он раздосадовано глянул на собеседника. Тот не улыбался в привычной манере, не шутил и даже не цокнул на глупость, которую сказал Зонтик. Парень лишь ровным тоном добавил, чтобы прояснить ситуацию: —Он вполне мог сдать тебя в детский дом. У него ж ничего не было—ни денег, ни жилья, ни работы. Спокойно мог избавится от тебя.       Зонтик закусил губу и опустил глаза. И вправду. Он никогда не думал об этом. Куромаку сознательно взял на себя огромную ответственность. Возможно, им движило лишь чувство обязанности? Вряд-ли. Он правда старался. По крайней мере, мальчику хотелось в это верить.       Холод в комнате уже почти не ощущался, голоса за стенкой по ощущениям стали тише, а рядом с Вару, на удивление, было спокойно и совершенно не страшно. Наступило молчание.       Пригретый и разморенный из-за недостатка сна, Треф уже собирался было вырубился прямо тут, на диване, рядом со своим недругом, как тот вдруг как будто отмерз, вышел из своих мыслей и решил продолжить терраду. —У него просто помутнение в рассудке из-за бабы.—С видом философа изрёк Пиков, кивая сам себе.       Он откинулся на спинку дивана, вытянул руки наверх и сладко потянулся, разминая спину и плечи. Ему как никому другому было известно, что это—потерять голову из-за девушки. Он прямо сейчас был в таком состоянии.       Но об этом парень не решился говорить мальчишке. Вот это уже действительно личное, и об этом не должен знать кто-то кроме действительно избранных и близких людей. Конечно, Зонтику попросту некому рассказывать все это, но осторожность не помешает. —Я тебя прекрасно понимаю, знаешь ли.—Не дожидаясь какой-то реакции на свои слова продолжил пусто юноша. Он смотрел в экран выключенного телевизора и думал.       Зонтик с каплей надежды в глазах перевел взгляд на Вару. Он даже выпрямился, наверное, чтобы лучше слышать, что ему говорят. Поверить было сложно, что кто-то вроде Пикова разделял его чувства. Стало даже интересно послушать. —Когда Пик снова пересекся с Куромаку, он тоже хуй на меня забил. Ну, не полностью конечно, но отношение заметно изменилось. —Кажется, Зонт различил нотки обиды в казалось бы равнодушном тоне. Вару повел плечами, поудобнее устроился и продолжил, уже более бодро.—Но он пришел в себя. Не знаю, может, восполнил нехватку общения с ним и пыл поутих. А может просто одумался и вспомнил про меня.       Диалог медленно перерос в монолог Вару о совсем крохотной частице его жизни. И Зонтику было крайне интересно слушать это. От слов парня внутри разгоралась надежда на то, что отношения с братом вернуться в норму.       А потом как-то само понеслось. Оба не заметили, как от темы семейных стычек перетекли к друзьям, потом к учебе. Треф заметно оживился. Особенно это было заметно тогда, когда он с блеском в глазах завел речь о понравившемся ему фильме.       Жестикулировал, улыбался, сверкал голубыми, словно летнее небо, глазами и с восторгом нахваливал главных героев. А Вару слушал. Он и не ожидал, что Зонтик окажется не просто нюней, а человеком с действительно хорошим вкусом.       Они больше не трогали тему семьи. Не было желания ни у одного, ни у второго. Но им было очень интересно рассказывать и слушать самую банальную информацию друг о друге: хобби, предпочтения в книгах, любимой музыке и прочем бреде, который рассказывают люди при первом знакомстве.       Так пролетел час. Большая часть соседей испарилась из квартиры, разбредаясь по своим делам. За стеной было слышно, как Пик изо всех сил парадирует болезненный голос. Это было так забавно, что они сначала притихли, чтобы послушать, а потом переглянулись и расхохотались.       Даже смех у них отличался: Вару смеялся громко, хрипло, до боли в рёбрах, катался по дивану и бил подушку; а Зонтик хихикал почти беззвучно, так тихо и сдавленно, будто и не смеялся вовсе, а просто странно кашлял. —А ты, оказывается, не такой уж и лох.—Отсмеявшись, улыбнулся Вару, толкая Зонтика в плечо.       Тот фыркнул и закатил глаза. Плечи продолжали дрожать от вдавленных смешков. Все, что ему удалось на это ответить: "ну спасибо, блин"—шутливо-обиженным тоном. —Ой, ну не обижайся.—Протянул старший, подтягивая ноги и усаживаясь по турецки. Он замолк на пару секунд, а потом вдруг совершенно не в попад предложил. —Может, в стендик рубанемся? Пока время есть.       Парнишка в непонятках изогнул бровь, застыв с нечитаемым лицом. Он бегал глазами по лицу нового товарища и судорожно пытался разобрать неизвестное для себя название. —Это ещё что?—Хмыкнул нервозно Зонтик, уже мысленно готовясь к тому, что его снова засмеют. —Тащи мобилу, щас покажу. —Махнул рукой Вару, подцепляя из пледа свой телефон и отряхивая его от крошек.

***

      Все тело ломило так, словно он всю ночь грузил вагоны мешками с цементом. Парень поморщился, прекратился на спину и открыл отекшие и красные глаза. Их жутко жгло, сероватый потолок казался ядерно-светящимся. Куромаку прижал к себе подушку, которую обнимал остаток ночи.       Окно было открыто на проветривание. Шторы плотно задвинуты заботливым другом, чтобы солнечный свет не мешал отсыпаться после кошмара. Треф перевернулся к стене, уткнулся лицом в подушку и втянул носом воздух. Странно, но она пахла знакомым парфюмом, и это было очень приятно.       За стенкой было тихо. Все уже ушли, кто куда—даже Хелен под шумок свалила, стоило брату покинуть квартиру. Приоткрытая дверь в коридор дрогнула и скрипнула. Послышались торопливые мягкие шажочки. Матрас едва ощутимо прогнулся, и нечто четырехлапое осторожно вскорапкалось на тушу человека. Дымок вальяжно прошёлся по бедру, затем дошел до ребер и тут уже Куромаку согнал его, вздрогнув и истерически хихикнув от щекотки.       Котяра скатился на свободную половину кровати и застыл в странной позе. Парень повернулся на него и слабо улыбнулся. Животное вальяжно улеглось на бок, вытянуло заднюю лапу и принялось умываться, блаженно прикрывая глаза и слабо виляя хвостом.       Куромаку протянул у нему руку. Дымок оторвался от своего занятия, подёргал носом и без какой либо реакции продолжил процедуры. Юноша воспринял это, как знак согласия, опустил ладонь на пушистый бок и потрепал мягкую серую шерсть. Кошак блаженно выгнулся, подставил пузо и вытянул над мордой передние лапы, смачно зевая.       Голова болела, глаза жгло, но настроение было на удивление не самое ужасное. Не знал он, благодарить за это более менее здоровый сон длиной в пару часов, кота, пришедшего к нему для поддержки или Пика, который появился в проеме и остановился, с нечитаемым лицом оглядывающего эту картину.       У него быстро-быстро билось сердце. Парень закусил губу и отвёл глаза в сторону, стараясь не показывать того, как сильно умилился тому, что увидел. Какой же его друг был безумно милый после сна. Пик замечал это всегда, но сегодня тот был особенно красив, а мягкая, убитая улыбка делала его ещё лучше. —Как себя чувствуешь?—Выдохнул Пиков, приводя чувства в норму. Он силился не смотреть на товарища.       А тот, как на зло, валялся на кровати с задранной почти до самой груди футболкой, размашисто чухая Дымка по пузу, пока тот мурчал, как заведённый трактор и чуть ли лапкой не дёргал от удовольствия.       Куромаку замедлился, заторможенно перевел взгляд на друга и улыбка его стала шире, ещё более болезненной, но такой чудесной. Он пожал плечами, подтягивая к себе колени. —Меня будто всю ночь несчадно били.—Честно признался Треф таким тоном, будто они говорили не о истерике, закончившейся лопнувшими в глазах капиллярами, а о чем-то совершенно не стоющем внимания.       Старший облизнул пересохшие губы, неловко кашлянул в кулак. Не смотреть. Не любить. Но так хотелось... —Думаю, после чашки кофе должно стать полегче.—Нервно пошутил Пик, дёргая плечами.       Наконец, он нашел объект, за который можно было зацепится и отвлечься. Иногда коты бывают действительно полезны. Дымок, выгнувшись, таращился на него огромными глаза, не переставая при этом мурчать. А Пик, установив зрительный контакт, едва видно кивал, как болванчик. —Кошачья терапия?—Пусто спросил он, вероятно, снова пытаясь шутить. Но Куромаку даже не хмыкнул.       Он пропал. Ушел в свои мысли и залип. Вновь и вновь прокручивая в голове события ночи и тот жуткий кошмар, который выбил его из колеи окончательно.       Воздух в комнате стал до жути душным. Пик оттянул ворот футболки и поджал губы, вновь прочищая горло от несуществующего кома. Зрачки кота вновь расширились до огромных размеров. Он перекатился на живот, прижал голову к сложенным передним лапам и как-то по опасному приподнял бампер.       Пик отвёл взгляд, чтобы не нервировать зверя ещё больше. Для полного счастья не хватало только получить порцию царапин на ногах от кошачьих когтей. Тогда день точно бы удался. —Приходи в себя. Жду на кухне.—Развернулся на пятках Пик, уже уходя из виду.       Куромаку проморгался, приходя в себя окончательно. Ну, как приходя в себя—просто включая мозг и поднимаясь с кровати. Нацепив на нос очки, он открыл дверцы шкафа. На одной полке, на уровне его глаз, аккуратными стопочками были сложены футболки и штаны. А на полку выше было даже смотреть страшно: куча темных шмоток, скинутых, кое как.       Неоднократно он ругал Пика за отсутствие порядка, призывал его гладить одежду и складывать ее. Переодически не выдерживал—сам все складывал, но уже через два дня на полке снова царил хаос.       Его всегда поражала такая неорганизованность друга. Вот вроде бы серьезный человек, с серьезной работой, а вещи черт знает как лежат. Ну, хотя бы форму рабочую вешал аккуратно и берег.       По началу это бесило, но со временем Куро привык и несмотря на свой перфекционизм научился игнорировать весь тот хаос, который Пик устраивал вокруг себя. Интересно, с чем это связано?       Парень наскоро переоделся, натянул на ноги брюки и направился в сторону кухни. В нос ударил сигаретный дым и запах недавно заваренного кофе. Пик стоял у окна, сжимая в пальцах бумажную трубочку с табаком. Куромаку поморщился, перевел взгляд на подоконник и вскинул брови.       Блюдце, которое старший использовал под пепельницу, было доверху забито окурками. Хотя ещё вчера вечером, после угрозы со стороны друга, тот высыпал все содержимое в мусорку и даже помыл тару.       Было холодно. В последние время кухня стала по ощущениям схожа с заброшкой. Здесь больше не было комфортно находится. Треф кашлянул в кулак, привлекая внимание товарища. Тот обернулся, бездушно глядя на него и параллельно делая затяжку. —Это ты за какой промежуток времени выкурил?—Строго прорычал Куромаку сквозь зубы, указывая пальцем на гору окурков.       Пик поджал губы, медленно переводя взгляд туда, куда показывал друг. Он шикнул и кашлянул. Вот дурак—хотел же выкинуть все, пока Маку не заметил. Что ж, спалился, виноват. —Да я с перепугу. —Пожал плечами парень, докуривая сигарету и туша ее о край когда-то белой керамики.—Распереживался за тебя.       От части это было правдой. Но лишь от части. Пиков не мог честно рассказать Куромаку про то, что старательно гасит в себе неправильные чувства к лучшему другу сигаретами.       Куромаку сменил гнев на милость. Брови разгладились, он выдохнул и отвернулся. На глаза попалось две кружки—обе с кофе, одна отпитая на половину. Она стояла на краю стола. Такая привычка была только у Пика, поэтому Куро крайне удивился. —Ты же не пьешь кофе. —Зачем-то заметил младший, опираясь рукой о стол. —Решил попробовать. Тебе же нравится. Думал, может я не распробовал.—Почесал затылок Пиков, морщась и зевая.       Куромаку слабо усмехнулся, отодвинул стул и буквально упал на него, откидываясь на спинку стула. Спать по прежнему хотелось, все болело, но постепенно ему становилось легче. —И как? —Дерьмово. Понятия не имею, как эту дрянь можно пить.—Честно отозвался парень, беря в руки блюдце и унося его в сторону раковины.       Он вывернул все окурки в мусорное ведро, сполоснул посуду под четким надзором откуда-то взявшегося кота и поставил посуду на свое законное место—на подоконник.       Они молчали. Куромаку пил кофе, медленно и вдумчиво, удивляясь тому, что Пик запомнил точные пропорции ингредиентов. Треф заваривал кофе одинаково изо дня в день—две ложки кофе, одна сахара, половина кружки кипятка и остальное—холодная вода.       Под нос ему сунули тарелку с яичницей и вилку. Парень таращился в блюдо, ковырял его вилкой и понимал, что желания есть не было от слова вообще. Но после емкого: "я в тебя сейчас ее насильно запихаю. И не факт, что в рот" аппетит сразу проснулся.       А Пик, краснея от глупости, которую сказанул, ушел в комнату одеваться. По хорошему, им стоило выйти уже сейчас, чтобы не просрать весь день бестолку, но парень не стал торопить друга.       Благо, тот быстро доел, помыл за собой посуду, привел себя в порядок, и уже через полчаса стоял у двери полностью собранный. Но Пик сидел в коридоре на полу уже как двадцать минут, поэтому для него эти сборы были жутко долгими и нудными.       Автобусная остановка находилась всего довольно таки близко к дому. Шли молча. Куромаку вновь стал похож на помятый, выжатый и до кучи сваренный лимон. Он брел, опустив голову, и уже задумывался о том, что нет желания никуда ехать.       Но Пик ободряюще толкал его в спину, заставляя идти дальше. Деваться было некуда—приходидось подчинятся, спотыкаться о собственные ноги, но идти дальше. Наконец-то показалась небольшая остановка.       Каждое утро Куромаку, да и Пик тоже, приходили на сюда, дожидались свои автобусы и даже не задумывались о ее внешнем виде. Потрёпанный пластик, которым был обшит металлический каркас, полностью изрисован граффити и заклеен объявлениями. Деревянная лавка со сломанными, прогнившими досками.       Бумажные таблички с расписанием были размокшие от недавних дождей и сырости на улице. Повсюду мусор, шелуха от семечек, окурки. Глядя на последнее, у Пика рука сама потянулась в карман за картонной коробочкой.       Куромаку стоял у самого края тратуара, пустым взглядом глядя на остановку напротив. В голове была пустота, в сердце—горечь. Он так долго выжигал в себе хоть какие-то чувства и воспитание к родителям, забывал о них всеми силами, а тут на тебе.       Сигарета в зубах. Чиркнула зажигалка. Пик сделал первую затяжку. Кончик бумажной трубочки разпалился ярко-оранжевым огоньком. Трефу в нос даже с такого расстояния ударил запах жженого табака, но ругать друга он не стал.       Вокруг уже не было снега, давным давно все расставло, и на улице было лишь слегка прохладно. Но тем не менее оба они стояли в куртках. Куромаку кутался в пальто, Пик убирал свободную от сигареты руку в карман черной олимпийки. Он подошёл поближе, встал рядом с другом и, выдохнув дым, убрал сигарету от губ. —И сколько до туда ехать? —Хрипло уточнил Пиков. Стоять в тишине было невыносимо. —На автобусе час. —Незамедлительно отозвался пустым тоном Маку. Только Пик расслабился, как он добавил:—Потом ещё два на электричке.       Парень тяжко вздохнул. Он вновь затянулся, выдохнул дым через приоткрытые губы вверх, чтобы тот не попал в лицо товарищу, а после горько усмехнулся: —Мда, и занесет же нас.       Плечи младшего заметно напряглись. Он ссутулился, едва видно оскалился и даже не глянул на друга. Отчего-то стала закипать злоба и обида на него. —Не хочешь, не едь. —Огрызнулся Треф, отворачиваясь ещё сильнее.       Пик удивлённо вскинул брови. Он затянулся, выдохнул дым и склонил голову на бок. Ноги сами сделали пару шагов, парень оказался почти в плотную к товарищу. Видя озлобленное выражение лица Куромаку, Пиков хмыкнул и погладил его по плечу, чуть склоняясь поближе к лицу.       Люди на остановке странно поглядывали на них, но Пику было плевать. Сам для себя он сейчас решил, что этот жест исключительно дружеский, и никакой больше.       Куромаку нехотя перевел на него взгляд. Он смотрел строго, там, в серой радужке, пылали все его чувства. И Пик с ужасом понимал, что плавится от этого огня похлеще, чем от самого теплого взгляда товарища. —Ну не дуйся. —Он не смог сдержать улыбки. Эта моська вызывала взрыв всего внутри парня.       Но Куромаку не среагировал. Юноша снова отвернулся, крепче сжал пальцами ткань пальто на плечах и, кажется, сделал ровно противоположное—насупился ещё сильнее.       Лёгкие порывы ветра развевали отросшие ниже ушей пепельные волосы. За стеклами очков поблескивали влажные серые глаза. Бледные губы, сжатые в тонкую полоску, манили похлеще любых богатств и возможностей этой жизни.       Старший стал чуть серьезнее. Он выпрямился, прокашлялся и дружески похлопал товарища по плечу, стирая этим собственные не дружеские прикосновения. —Ну все, хорош. Что ты истеришь, как девочка маленькая? —Строго выпалил парень, а после снова смягчился. —Я сказал, что еду с тобой. И я сдержу обещание.       Не успел Треф что-то ответить, хотя и не планировал, как возле остановки, скрипя колесами, остановился автобус. Куромаку потянулся за картой, желая оплатить проезд, но Пик, проскочив вперёд него, протянул свою карту водителю со словами: "за двоих".       Куромаку удивлённо сжимал в руках проездной, провожая взглядом довольную рожу товарища. Пик понятия не имел, как ухаживать за предметом обожания, тем более когда этот предмет —мужчина, но был чрезвычайно горд собой.       Автобус был забит под завязку. Здесь ужасно пахло смесью всевозможных ароматов: духи всех сортов, от дешёвых, приторно сладких, до дорогих, хоть немного приятных к нюху; почему-то чебуреками и собачьей шерстью.       В силу роста Треф не дотягивался до верхней перекладины, а доступ к вертикальному поручню перекрыли другое люди. Пик, спокойно держащийся за верхнюю балку, с усмешкой наблюдал за попытками друга не упасть на поворотах.       Но смешно было ровно первые пять минут. На резком повороте парнишку, как и остальных, занесло так сильно, что тот чуть не полетел в пол. Благо, Пиков вовремя перехватил его за руку и приятнул к себе. Наверное, получилось слишком резко, потому что младший сдавлено что-то промычал. —Держись-ка ты за меня. —Прошептал ему на ухо Пик, видя, что того это смущает.       И дальше они ехали так—плотно прижавшись друг к другу. Куромаку всеми силами цеплялся за рукав чужой олимпийки, хотя Пик и держал его достаточно крепко, чтобы тот не улетел. Оба молчали всю оставшуюся дорогу. Не о чем было говорить, в общем то.       Куромаку все время думал о том, что вернувшиеся кошмары—это не просто так. Ему было тошно вспоминать то, что он видел, было страшно от осознания, что многие его близкие люди погибли в результате автокатастрофы. В какой-то момент в голову пришла ужасная мысль о том, что и сейчас, в любую секунду, может произойти что-то ужасное.       К горлу подступил ком. Он сжался, вцепился в гладкую черную ткань до побелевших костяшек и уткнулся другу лбом в плечо. Старший почувствовал ладонью, как по спине юноши проходится дрожь. Все, что ему осталось делать—осторожно поглаживать товарища по спине, поджав губы.       Вокруг—толкучка из огромного количества людей. У каждого свои заботы, свои дела и жизни. Но Пикову казалось, будто каждый осуждающе смотрит на них. И пусть в их действиях не было чего-то непристойного— он слышал свои мысли, чувствовал непреодолимое желание прижать парня к себе ещё сильнее, и просто сгорал изнутри.       Стоять вот так, считай в обнимку, было безумно приятно, хоть и от части нервно. Но так было минут двадцать, может тридцать. После этого ноги начали болеть, голова кружится от постоянной тряски, рука, которой он держался за поручень затекла, а толпа людей, что зажимали его со всех сторон, раздражала. Тем не менее, ради друга он готов был терпеть.       И терпел ещё ровно столько же, пока автобус не остановился на станции. Люди ломанулись к двери, спешили поскорее выйти на свежий воздух и поспешить дружной гурьбой на вокзал. Ребят вынесло с толпой, они оказались на улице и, быть честным, Пик даже дезориентировался немного.       Не помнил он, когда в последний раз вообще был здесь. А может и не был вовсе. Все было так странно, в новинку. Люди с сумками, чемоданами, что стучат колёсиками по неровному асфальту. По рельсам проносятся скоростные поезда, издавая ужасный гудящий звук.       Пик в ужасе зажимал уши каждый раз, стоило издали услышать стук колёс и громкий, надрывный гул проносящегося состава. Куромаку был потерян не меньше, но не от незнания, а скорее от бури внутри. Они стояли бы так и дальше, если бы младший не пришел в себя и не дёрнул друга в сторону платформы.       Здесь было ещё холоднее, чем в городе. Ветер трепал волосы, челка закрывала весь обзор, и Пик даже всерьез задумался о том, чтобы либо постричься наконец-то, либо купить себе пару-тройку резинок и убирать шевелюру в хвост. По бетону, возвышавшемуся над рельсами, слонялись люди и куча голубей.       Они забавно урукали, качали головами и бегали в поисках еды, коей здесь было предостаточно судя по масляному едкому запаху жаренных пирожков. Станция была небольшая, но приличная: было несколько ларьков со всем подряд, стоял кофейный автомат и много скамейек.       Куромаку со знанием дела направился к кассам. Рванул так быстро и бодро, что подвисший от новых ощущений Пиков даже потерял его из вида. Но ему быстро удалось отыскать в толпе любимую пепельную макушку. Младший уже стоял возле одной единственной кассы, когда Пику удалось догнать его.       В маленьком окошке, обрамлённом железными прутьями, горел тусклый жёлтый свет. Оттуда пахло знакомым сигаретным дымом. Наверное, поэтому и стекла были желтоватыми. Тучная женщина, сидящая по ту сторону, уже отсчитывала сдачу.       Выражение ее лица Пику разглядеть не удалось—его тут же схватили за рукав и потащили в сторону рельс. И куда ж только Куро так торопится? Нельзя, что ли, как-то поспокойнее? Но говорить этого Пик конечно же не стал. Опять же он молча встал рядом с ним и, на удивление, даже не потянулся за сигаретами.       Мимо снова пронесся громадный состав. Оба парня поморщились от пыли, летящей в лицо. Пиков снова, как ребенок, закрыл уши ладонями и зажмурился в ожидании, когда эта махина затихнет. Куромаку даже смог слабо улыбнутся с такой реакции товарища.       Последующие два часа прошли максимально скучно. Куромаку вновь трясся от тревожных мыслей, в духе "а если поезд вдруг сойдёт с рельс?", а Пик с изумлением таращился в окно, даже на время позабыв о своих чувствах и неразделённой любви.       По мере приближения к пункту назначения, Треф начинал дёргаться все сильнее. За десять минут до конца маршрута создавалось впечатление, что у него приход или, по крайней мере, шило в одном интересном месте. Пустой, стеклянный взгляд и белющая, словно мел, кожа намекали скорее на первый вариант.       Но все обошлось. Поезд не сошел с маршрута, небо не рухнуло, земля не провалилась. Ребята выползли на улицу в полуживом состоянии. Пика укачало. Ещё пару минут он просто стоял, смотрел в небо и пошатывался из стороны в сторону, пытаясь прийти в себя.       А после его снова куда-то потащили. Мелькали ларьки, дома, улицы. Куромаку упорно шел туда, куда ему было нужно, а Пик, как послушный пёсик, следовал за ним, не отставая ни на шаг. За прошедшие два с лишним часа они не сказали друг другу ни слова. Это было странно, но Пиков не переживал на эту тему.       В быстром темпе они добрались до магазинчика. Без лишних слов и телодвижений Треф купил кулёк каких-то конфет и четыре гвоздики. Пока Куромаку убирал купленные сладости в сумку, Пик резво вытащил из кармана карту и приложил ее к терминалу. Друг проводил его слегка злым взглядом, но промолчал.       Его немного даже напрягало такое рвение Пика тратить и так невеликую зарплату куда-то попало. Он, если честно, все ещё не верил, что другу действительно хотелось ехать с ним в такую даль ради кладбища.       Небо затянулось сизыми тучами. Оно будто подстраивалось под паршивое настроение парней. Ветер усилился, гонял по земле прошлогодние листья, мусор. Он растрепывал волосы ещё сильнее, задувал под куртки, заставляя ежится и сжиматься.       Колени стали подгибаться, стоило перед глазами возникнуть табличке с ужасным названием. Куромаку прижимал к груди цветы, такие огненные, неестественно яркие на фоне этого серого, невзрачного мира. Вокруг даже не было домов—только черный металлический забор слева от них, убегающий вдаль.       Старая жестяная калитка надрывно скрипнула, когда Пиков с размахом толкнул ее вперёд и пропустил перед собой друга. На лице ни единой эмоции. Ему, в отличие от товарища, вдруг стало так спокойно и абсолютно плевать на все, что происходит. Он уже давно не испытывал страха, горечи или чего-то ещё перед смертью. Он уже не жалел мертвых, не скорбил по ним.       Шаги по неровному асфальту отбивались эхом о глухие деревья, редко растущие по всей территории кладбища. Они были такими невзрачными, ещё без листьев, некоторые сами по себе были уже мертвы, как и все здешние обитатели.       Могилы, упрятанные за низенькими оградками, уходили ровным строем куда-то вдаль. Туда, где в тумане нельзя было разглядеть конца и края этого жуткого места, пропитанного холодом, слезами и гробовой тишиной. Пик давно не был в подобных местах, как и Куромаку, но у каждого было свое на уме.       Треф опустошено таращился себе под ноги, боясь даже краем глаза зацепить хоть одну из могил. Сердце сжималось в груди, дышать было тяжко, будто здесь, как и в его кошмаре, не хватало воздуха. А Пиков, напротив, с равнодушным интересом водил глазами от заборчика к заборчику, разглядывал надгробия и читал инициалы и даты смерти.       У каждого человека здесь была своя история, своя судьба и участь. Кто-то был простым работягой, умер от старости в окружении любящий семьи—на это указывал красивый черный камень с очень даже живой фотографией и подписью: "помним, любим, скорбим...". На таких могилках обычно лежало много букетов и сладостей, всё было прибрано.       А кто-то спивался или сторчивался, и вместо красивого надгробия у него стоял потемневший и покосившийся от времени деревянный крест. Близкие таких людей, если они и были, редко приходили навещать ушедших по глупости.       И каждая могила была уникальна, со своей историей и человеком, закопанным здесь. Вот молодая улыбчивая девушка, на вид лет двадцать,—как Пик посчитал позже, ей было восемнадцать—с виду такая жизнерадостная, у которой вся жизнь впереди. Парень предположил, что она умерла из-за болезни—на фотографии было видно ее худобу, на шее, под воротником, выглядывали язвы.       А были могилы без фотографий. Сверху, на приличных надгробиях, были статуи ангелочков, а текст, выгравированный на них, представлял собой стишки в духе: "земля потеряла ангела". Некоторые из этих могил было и вовсе с одной датой. А внизу, наряду с цветами, лежали детские игрушки—мишки, машинки, куклы, даже погремушки.       Пика передёргивало, стоило увидеть это. Он моментально отворачивался, искал глазами следующую магилу, а внутри все сжималось. Будто душа уходила в пятки и становилось почти физически больно. Если к факту умерших взрослых людей он относился спокойно, то такие ангелочки или фотографии детей вызывали дрожь.       Тут же в голову ударяло страшное осознание—один неровный оступок в его детстве, лишняя голодная ночь, если бы его порыв остаться тогда в реке, и на одном из надгробий их города могло оказаться фото Эммы или Вару. Или его самого. Хотя, вряд-ли кто-то бы стал ставить им памятники.       Они были никому не нужны. Абсолютно одинокие дети, оставленные на произвол судьбы. Какова вообще была вероятность, что они вырастут и останутся живы, да ещё и в здравом рассудке? Крайне мала. Но Пику удалось сделать все, чтобы хотя бы с братом всё было хорошо.       Но теперь мысль о том, что рано или поздно он и сам будет гнить в земле, или, чего хуже—брат сделает что-то не так и уйдет из этого мира, убивала его. Ему удалось в красках представить, что было бы, упади Вару тогда с той гребенной крыши в дождливый вечер, или выпей он лишнюю рюмку в свои тринадцать лет.       Сердце сжималось от боли и страха. Парень не смог больше поднять глаз на могилы. Всю его голову заполонили страшные сценарии—почти такие же, какие прокручивал его товарищ на протяжении всей дороги сюда. А вдруг то, а вдруг это. А вдруг по пути назад, к примеру, в тот же автобус влетит на всей скорости фура?       Но из мыслей его вывел Куромаку, наконец-то сбавивший обороты и остановившийся. Пик притормозил в метре, а после медленно подошёл к другу и остановился рядом с ним. Невидящим взглядом, Треф смотрел на две соседние могилы. Парней от них отделяла лишь низенькая оградка и калитка.       Пиков смотрел туда же. Всем телом он чувствовал волнения друга, хотя и лицо того не выражало абсолютно ничего. Перед ними было два совершенно одинаковых надгробия, только фотографии и инициалы разные. А вот дата смерти одна. —Они?—Зачем-то вдруг спросил Пик хрипловатым голосом—от долгого молчания голос охрип.       Он перевел взгляд на Куромаку. Тот сильнее сжал в руках цветы и ссутулился. Парнишка молчал пару секунд, жуя до крови тонкие, обветренные губы. А после, смог отозваться ещё более севшим и безжизненным голосом: —Они...       Руки мелко задрожали, глаза забегали от одной фотографии к другой. Могилы были чистые, но трава вокруг них, жухлая, прошлогодняя, была нестрижена давно. Похоже, дядя с тетей перестали ухаживать за этим местом. От этого становилось ещё хуже на душе.       Он посмел забыть своих родителей. Ему было стыдно, мерзко от самого себя, а ещё—страшно. Кладбищенский холод щипал щеки, ему казалось, словно чьи-то мертвецки ледяные руки ложаться на плечи, сминают их костлявыми пальцами.       Все тело обдало дрожью. Парень дернулся, смахнул с себя фантомные ощущения и уверенным шагом двинулся к калитке. Стараясь ни о чем не думать, Куромаку отодвинул дверцу в сторону, зашёл на участок и остановился прямо перед могилками. —Мама... —Едва слышный шепот сорвался с истерзанных губ. Дрожащий, пропитанный болью, абсолютно безжизненный.       Глаза защипало, перед ними все помутнело от выступившей влаги. Треф шмыгнул носом и поджал губы. Он стёр слезы рукавом, сделал ещё шаг и остановился прямо между двух клумб, расположенных прямо поверх захоронений.       В груди разлился холод. Нахлынули воспоминания из детства. Вот он, совсем ребенок, стоит здесь же, смотрит на то, как крепкие мужчины опускают в две соседние ямы длинные деревянные ящики, в которых лежат его родители.       А где-то там, за спиной, на руках то-ли у тети, то-ли у дяди, заливается слезами совсем ещё маленький братик, который за свою жизнь даже толком не успел запомнить лиц отца и матери. Но даже ему было больно. Рядом Клео жмется к старшему брату, утыкается ему в плечо заплаканным лицом и спрашивает, почему так вышло.       И в голове, как и в тот грёбаный день, непроглядный туман. Ноги подкашиваются. В горле стоит ком, который просто не получается проглотить. Снова на глазах слезы. Они текут по щекам, мешают видеть, остаются солёным послевкусием на дрожащих губах.       Но за спиной теперь не дядя с тетей, не плачущий младенец у них на руках, не сестры, похожие друг на друга, как две капли воды. За спиной один из немногих человек, кто остался рядом, кто не пропал из его жизни.       А Пик, как на зло, молчит. Он медлит. Он боится помешать, уверенный, что Куромаку контролирует свое состояние. Сейчас бы Треф отдал все, чтобы друг хоть как-то вывел его из этого состояния, помог, хотя бы дёрнул за руку, но нет.       И они бы стояли так дальше. Куромаку тлел изнутри, понимая, что ещё немного—и от него не останется ничего. А Пик озирался по сторонам. По ногам пополз противный мертвецкий холод. Как будто кто-то хватал его за лодыжки и буквально тащил на этот участок.       А в голове мелькало понимание, что сейчас под его ногами, вокруг него, да вообще везде—груды человеческих скелетах в деревянных ящиках. Это напрягало. По позвоночнику побежали мурашки. Парень решил повиноваться тому, что так упорно тянуло его вперёд, к могилам. Он сделал пару небыстрых шагов и оказался плечом к плечу с товарищем. —Ты поговорить с ними хочешь? —Запинаясь, тянул неуверенно Пиков, видя застывшие стеклянные глаза Маку.       Трефа как током пробило. Он дернулся, наконец-то выходя из этого оцепенения. Все, что ему удалось, так это кивнуть в ответ на вопрос друга. Тот вздохнул как-то через чур тяжко, и сделал пару шагов назад, останавливаясь у самой оградки.       Сам он уже давно не понимал прикола общаться с могилами. Ему это казалось бредом, который противоречит здравому смыслу. Возможно, где-то в далеком детстве, когда было совсем плохо, ему и хотелось поговорить с улыбчивой фотографией своей матери в надежде, что та услышит его. Что ему станет легче после этого. Сейчас Пик понимал, что это все глупость, но мешать Куромаку он не стал—если тому станет лучше после этого, то пускай. —Привет... —Неуверенно зашептал Треф, нервно улыбаясь от собственного идиотизма.       Ноги уже не держали. Парень попытался осторожно присесть, чтобы положить цветы на могилы, но в итоге просто упал, коленями в землю и пачкая чистые брюки. Ледяными пальцами он выложил по два огненных цветка возле каждого надгробия и вновь замолчал.       Внутри сжималось сердце от противоречий. С одной стороны, он понимал весь абсурд ситуации, а с другой теплилась надежда, что его услышат. Что родители больше не появятся в кошмарах. Что станет легче. Выдохнув, он начал тихо и бегло тараторить: —Простите, что долго не появлялся. Взрослая жизнь очень сложная штука...       Треф померк ещё сильнее, не зная, есть ли вообще смысл говорить что-то ещё. Понимал ведь, что не нужно—его все равно не слышат. Но так хотелось поведать родителям хотя бы вот так, что происходит в его жизни. —Не могу сказать, как дела у Клео. Зато у нас с Зонтиком все хорошо. —Губы дрогнули в улыбке, взгляд чуть потеплел. Он поднял красные от слез глаза на Пика. Тот удивлено склонил голову на бок. —Я снова встретил друга, с которым гулял тем летом. Перед тем, как мы уехали.       В этих замученных серых глазах разливалось такое тепло, такая нежность. Казалось, даже голос стал чуть живее, чувственнее. У Пикова земля из под ног стала уходить, сердце забилось так часто, что стало больно.       Он постарался выдавить подобие улыбки. Не получалось отвести взгляд от родного и такого любимого лица, как бы парень не старался это сделать. Куромаку тоже смотрел в упор на него, прямо в глаза, и молчал. Пик сделал шаг ближе, остановился. —Если бы вы тогда не решили уехать... —Продолжил сначала бодро парень, а после голос дрогнул и помрачнел. —Все могло бы быть хорошо.       И снова все потухло. Огонёк, только-только распалившийся где-то в душе, померк. Парень затравлено опустил голову, сжал до боли руки в кулаки, так, что костяшки побелели и затряслись. Голос стал срываться, оседать. —Я бы не потерял связь с Пиком. Вы бы... Не попали в ту аварию. —Всхлип, затем ещё один. Он закрыл лицо руками.       Слезы сами полились, как бы Куро не пытался их сдержать. На протяжении долгих лет парень упорно забывал прошлое. Глушил воспоминание бесконечной работой, отдавал всего себя на воспитание Зонтика и не жил толком. А сейчас, с появлением личной жизни и возвращением друга, он стал слишком отпускать мысли на самотёк. —Милка тоже умерла... И тоже из-за аварии.—Горько прошептал Куромаку, после невесело усмехаясь.—Надеюсь, это не проклятие...       Пик перестал улыбаться, прекрасно разделяя боль своего друга. Лучшего и единственного, пожалуй. Он убрал руки в карманы, покоился на безмолвные памятники. Ему даже показалось, что обе фотографии смотрят на него.       На фотографии справа—статный, широкоплечий мужчина с уложенными назад короткими волосами. Куромаку был чем-то похож на него. Наверное, разве что глазами и, вероятно, волосами. В остальном они были разные. Чего стоит только взгляд, которым человек с портрета прожигал незнакомца через полуприкрытые веки?       А рядом, на соседнем надгробии—миловидное лицо. Живое, мягкое, с пухлыми губами, растянутыми в улыбке. Длинные прямые волосы струились по плечам, в глазах, кажется, горел какой-то огонек. Пик видел ее при жизни пару раз, давно, в детстве. Но запомнил.       Его передёрнуло. Он кашлянул в кулак и отвёл глаза куда-то в сторону. Ох уж это самовнушение, черт бы его побрал. Слыша, что друг заводится окончательно, парень встал совсем рядом, положил руку ему на плечо и присел на корточки.       Младший залился воем, прямо как этой ночью. Он сгибался пополам, почти упираясь лбом в сырую землю. Пик болезненно закусил губу, приобнял друга и встряхнул, чтобы тот глянул на него. —Ну же, Маку. —Нежно прошептал юноша, слабо улыбаясь. —Я думаю, они рады тебя видеть.       Плач чуть стих. Куромаку шмыгнул носом и поднял голову, зареванными глазами глядя на товарища. А тот кивнул на могилы, и, переступая через свои здравые мысли, добавил абсолютную чушь: —Смотрят с неба и радуются, что ты пришел. —Он говорил так мягко, так тепло, что Трефу даже стало немного легче.       Губы дрогнули в улыбке. И Пик было подумал, что буря обошла стороной, но сразу же в глазах младшего заискрилась ещё большая боль. Он набрал воздуха и вновь завыл, плечи задрожали с новой силой, и парень закрыл лицо руками.       Они так отчаянно звали его за собой во сне. Голос мамы был таким родным, хоть и искаженным. Ему было так больно от осознания, что больше не удасться увидеть родных живыми, рядом с собой. —Ну же, не плачь. Они не хотели бы, чтобы ты плакал. —Подбадривал его старший, поглаживая по плечу.       Куромаку с размаху уткнулся ему в грудь, не убирая ладоней от лица. Пик обнял его так сильно, что у самого руки заболели. Ладонь сама потянулась к голове друга, пальцы зарылись в мягкие, растрёпанные и спутанные волосы.       Он болезненно улыбался, перебирая их пальцами и успокаивающе массируя затылок Куромаку. Возможно, тому и не нужно было сейчас успокоится, а наоборот, выпустить весь пар? Наверное, да. Пик не знал, но решил отпустить ситуацию.       Ему было тошно от себя за то, что помимо сострадания к другу он испытывает ещё кое что. В душе разливалось мерзотное ликование, какая-то гадкая радость от того, что Куромаку сейчас плачет именно ему в плечо, а не своей девушке. Она бы не поняла.       Больше Пик старался не думать. Они сидели тут, на холодном ветру, у могил. Куромаку надрывно всхлипывал, жался к своему другу теснее, стараясь согреть себя изнутри, даже не подозревая, что тот испытывает к нему далеко не дружеские чувства.       Прошло где-то десять минут, когда Треф стал потихоньку затихать. Руки, крепко сжатые под ребрами Пикова, ослабели, и тот смог полноценно вдохнуть. Парнишка утер слезы рукавом, поправил очки и пустым взглядом уставился на надгробие женщины.       Буря прошла и стихла. Пик, кряхтя, поднялся на ноги и размял спину. Все тело ломило, но он не смел жаловаться. Он упер руки в боки и наблюдал за тем, как товарищ потянулся к своей сумки и, шурша вещами, вытащил оттуда пакет с конфетами.       Две горстки упали на разные могилы. Цветастые фантики переливались при свете выходящего из-за облаков солнца. Но в кульке осталось ещё две конфеты, на которые Куромаку смотрел с не меньшей тоской, чем на все остальное.       Парень выдохнул, прикрыл глаза и поднялся на ноги. Держа раскрытый пакет обеими руками, он вытянул его перед собой, навстречу к другу. Пик недоумевающе изогнул бровь, понятия не имея, что от него требуется. —Возьми. Помянем. —Сухо приказал Маку, кивком указывая на конфеты. —Ты же знаешь, я долёк от этого... —Бессильно выдохнул Пик, все же протягивая руку и выуживая из кулька одну конфету.       Во взгляде младшего читалась просьба. Он поджал губы, печально глядя через запотевшие стекла очков, и Пик не смел перечить ему. Ему пришлось согласиться, переступить через себя и, развернув фантик, закинуть в рот сладость.       Конфеты он не любил, да и молитвы позабыл. Но, как полагается, сделал вид, что читает про себя какую-то молитву, перекрестился вместе с другом и со слабо скрываемым отвращением проглотил сладкую, липкую субстанцию с едва ощутимым привкусом шоколада.       Куромаку кивнул, благодарно посмотрел на товарища и улыбнулся. Ради этой улыбки Пик готов был съесть хоть килограмм этих мерзких конфет и проторчать на кладбище хоть до вечера. Благо, это не понадобилось.       Постояв ещё пару минут, они было собрались уходить, как Пик сделал немного неожиданную вещь. Он достал из кармана пачку сигарет, открыл ее и, вытащив одну из них, положил на могилку мужчины. Куромаку удивлённо вскинул брови. —И зачем это? —Сконфуженно спросил Куромаку, сминая фантик от своей конфеты, разворачивая его и вновь сминая.       Пик таращился на лицо некого Сергея и пожимал плечами. Он вытащил из пачки вторую сигарету, раскурил ее и повернулся на друга. С абсолютным равнодушием парень все же ответил на вопрос: —Не знаю, мертвым вроде принято сигареты давать.       Видя смятение и некое недовольство на лице товарища, он поджал губы и вновь отвернулся. Может, не стоило? Может отец Куромаку и не курил? Хотя, какая разница, если это просто знак уважения? —Но если ты не хочешь, я могу ее забрать. —Чуть тише сказал Пиков, выдыхая через нос едкий дым. —Нет уж, оставь. Не принято с кладбища что-то выносить... —Отозвался глухо Куромаку, разворачиваясь к выходу.       Они ушли. По дороге с кладбища Пик не решался больше разглядывать могилы. Какое-то странное чувство было на душе. Как будто он оставил на этом кладбище не жалкую сигарету, а что-то большее.       Наконец-то, этот ужас был позади. Ребята остановились прямо за воротами сея заведения, Пик докурил, бросил окурок на землю и растоптал его мыском ботинка. —Фууух... —Надрывно выдохнул Пиков, убирая руки в карманы. —Тяжело.       Куромаку, как болванчик, закивал. Почему то легче ему не стало, наоборот —хуже. Как будто душу наизнанку вывернули, выпотрошили, а вернуть обратно забыли. Так пусто и горько одновременно. —Может, такси закажем? —Навскидку предложил старшей.       Как представит, что придется ещё три часа ехать сначала в этой жуткой электричке, а потом в душном автобусе—так дрожь пробивает. Ещё одной такой поездки он бы не выдержал, это уж точно.       Но Куромаку затрясся и сжался, что уже означало, что такси в пролете. Пик только через секунду понял, что сказал глупость, но покарать себя не успел. —Предчувствие плохое. Давай в следущий раз... —Еле слышно попросил Треф, опуская глаза вниз. —Прости, затупил. —Шикнул Пик, делая пару шагов к другу и приобнимая его за плечо. —Тогда потопали к станции...