Наука и искусство

      Хотя он не питает иллюзий и не приукрашивает ничего из того, что было в старших классах, порой Стэн пускается разглагольствовать обо всём, что видит. Когда он уходит из дома Кайла, на небе распустились и зацвели звёзды; если бы не иссякли слёзы, он бы заплакал, а так ему просто хочется пить, и мир видится размытым. Внутренний голос шепчет, что красота ночного неба — знак, что он должен вернуться к Кайлу, Полярная звезда над самым его домом, но остальные голоса в голове наперебой твердят, что гроза уже разразилась, ничего нельзя поправить, нельзя сделать ничего лучше, чем уйти.       Дорога домой давно отпечаталась в памяти, и Стэн идёт не думая. В голове у него пустота, и туда мигом влезают другие мысли. Он думает о губах Кайла на своей коже, гадает, останется ли засос от такого краткого поцелуя. Думает, что это он должен оставлять метки: жуткие, страшные, уродские синяки и шрамы — под стать тем душевным ранам, которые он нанёс Кайлу, но от мыслей об избитом, сломанном Кайле у него ком встаёт в горле.       Стэн достаёт телефон, чтобы посмотреть время, но тот умер у него в кармане. Он не помнит, когда последний раз заряжал его; он никому не пишет и не звонит, кроме Кайла, мамы и Кенни, и то это только ради травы. События вечера роятся в мозгу: дебильный двор Кайла, Кенни говорит, что Кайл его любит, приторная глазурь на торте, тяжесть во взгляде Кайла. От этого у Стэна в голове вата, но теперь он дома, он может без страха войти в свой тёмный, опустевший дом и рухнуть, едва переступив порог, в том месте, где любил спать Спарки, пока не умер пару лет назад.       Спарки похоронен во дворе, глиняное надгробие Стэн делал сам. Стэн оплакивал Спарки много дней, ему было гораздо хуже, чем когда умер отец, и от этого на сердце у него тяжело, будто там тоже могильная плита. Он не может и думать о том, чтобы завести нового щенка.       Мать находит его утром, садится перед ним на корточки и треплет за плечо. Она всё ещё в ночной рубашке. Озабоченность на её лице растворяется, когда она понимает, что Стэн не умер и не в коме, ему просто плохо. Отношения у них натянутые с тех пор, как умер Рэнди — раньше Стэн с матерью были близки, он любил сидеть рядом с ней и болтать ни о чём, но теперь между ними висит недосказанность. С Шелли вышло совсем наоборот — она то и дело звонит маме, но никогда не приезжает проведать. Стэн считает, что это было неизбежно. Рэнди — в сырой земле, но наследие его живёт и процветает.       Так что мать ничего не говорит ему, только хлопает по плечу, кивает и уходит на кухню готовить завтрак. Стэн не голоден. Он садится ровнее, снова достаёт телефон из кармана и уставляет глаза в экран. Свет, падающий из окна, подсказывает, что сейчас, должно быть, середина утра; Кайл точно уже проснулся — в пустой постели и даже без записки. Наверное, он волнуется, предполагает худшее — что Стэн выбросился прямо из окна в его спальне или вскрыл вены в его ванной. Но на самом деле Стэн поступил так, как поступают трусы, как мог поступить только он — выбрал лёгкий путь.       Удручающее начало бессобытийного дня.       Точнее, так ему кажется, потому что пару часов спустя раздаётся стук в дверь. Стэн всё это время лежал на диване и одним глазом смотрел телек; телефон его был по-прежнему выключен, мёртв и жалок. Но вот кто-то стучит, скорее даже барабанит, и у Стэна в животе тяжелеет. Это может быть только Кайл.       Он застывает на диване, и мать открывает дверь и впускает Кайла.       Стэн пялится в телевизор, пока тело Кайла не заслоняет экран; руки упёрты в боки, ладони сжаты в кулаки. На нём вчерашняя рубашка и широкие шорты защитного цвета — короткие, и Стэну видно бёдра и завивающиеся рыжие волосы. Стэну не видно его лица — он не хочет его видеть, но он чувствует чистейшую ярость, исходящую от Кайла — она оплетает плющом и душит. — Я мог догадаться, — говорит Кайл, и тихий голос его таит опасность. — Должен был догадаться, что ты сбежишь, Стэнли Марш, но мы поговорим, хочешь ты того или нет. Стэн вообще ничего не может сказать. Он сосредотачивается на волосах у Кайла на бёдрах. Кайл наклоняется, чтобы его лицо попало в поле зрение Стэна, и синие кудряшки падают ему на лоб. Губы изломаны, щёки алеют злобой, брови сходятся к переносице. Отголоски чувств — стыда, вины, раскаяния — загораются внутри. — Ты не ребёнок, который заблудился в Нетландии, или что ты там о себе думаешь. Ты — настоящий ты, Стэн, которого я помнил ещё пару лет назад — ты всё ещё где-то есть.       Стэн гадает, репетировал ли Кайл всё это перед зеркалом. Может, поэтому он не пришёл сразу. Стэн хранит молчание, но закрывает глаза. И это ошибка, потому что Кайл разлепляет ему веки силой. Глазное яблоко плавает в глазнице и останавливается на лице Кайла. — Проснись, Стэн. — Я и так не сплю, — бормочет Стэн. — Ты знаешь, о чём я. Лгать Кайлу — играть в рулетку. Стэн молчит. Кайл вздыхает и сжимает переносицу двумя пальцами — привычка, которую он перенял у Стэна давным-давно. — Ты чёртов зомби, — говорит он. — Неправда, — Стэн мечтает стать зомби; тогда ему не надо было бы думать. Ему немного противно, что придётся жрать мозги, но, наверное, когда ты становишься зомби, инстинкты берут верх. От него осталась бы лишь шкура, душа улетела бы в высшие пределы — так он представляет идеальное существование. — Правда, — ладонь Кайла ложится Стэну на лицо, откидывает чёлку со лба. Стэн не мылся несколько дней — волосы наверняка сальные, и на секунду по лицу Кайла пробегает тень омерзения. — Мы можем поговорить, Стэнли? Мне больше ничего не нужно. Только хороший, серьёзный разговор. Не надо пока ничего решать, не надо трахаться, только поговорим.       Стэн закрывает глаза. То, что Кайл предлагает, звучит здорово, но в то же время абсолютно невозможно. Даже смешно — Стэн и Кайл сидят за столом друг напротив друга, ведут переговоры о своих отношениях, обсуждают уныние Стэна, как торговую сделку, а потом подписывают контракт. Это всё для другого парня в другой жизни. Стэн пытается собраться с духом и сказать Кайлу, что лучше им просто расстаться навсегда, но успевает выдавить только «Нет», когда: — Чёрт тебя дери, Стэн, ты чувствуешь хоть это? — и у Кайла в глазах слёзы, все чувства, которые Стэн не способен выразить, искажают лицо Кайла, и он замахивается на Стэна кулаком. Его костяшки сталкивается со скулой; раздается хруст; кровь и агония, вспышка до того прекрасная, что ослепляет.       Он должен рассердиться, должен орать и бить Кайла в ответ, но он почему-то думает о фейерверках. Он поднимает глаза на Кайла, и во взгляде его трепет. Кайл опять замахивается. В этот раз Стэн выставляет вперёд ладонь, и боль кажется такой приятной. Он хочет, чтобы Кайл бил его вечно — чтобы Кайл уничтожил его раз и навсегда. Чтобы Кайл стёр его с лица земли. Он жаждет этого с силой, которой сам в себе не подозревал. Он готов встать на колени и умолять Кайла убить его. Но Кайл больше не бьёт; он скукожился и сдулся, как шарик на четвёртый день после дня рождения, он закрывает глаза руками (на костяшках — капли крови), чтобы не было видно слёз. Стэн знает по опыту, что Кайлу не идут слёзы. Знает, что, если отвести руку Кайла, он увидит опухшие глаза, и красные пятна на щеках, и сопли, текущие по искусанным губам. И Стэн так и делает, потому что именно это он желает сейчас увидеть — уродливую, сопливую рожу.       Она такая, как Стэн ожидал. Она великолепна. — Да, — шепчет он. Запоздалый ответ, рука Кайла — в его руке. — Да, это я чувствую.       Кайл смотрит на него. Лицо его искажается, отчаяние сменяется отвращением. Кайл сплёвывает на пол. — Ты мерзок, Стэн, — говорит он, вырываясь из его рук и вставая. Он не тратит время, чтобы поправить волосы или одежду, не делает ничего, чего Стэн от него ждёт, он просто выходит вон из гостиной, вон — через парадную дверь, вон из жизни Стэна.       Вот каково это, думает Стэн, когда тебя бросают. В этом капля свободы и океан безумной тоски.       После нескольких минут безмолвных споров с самим собой, Стэн встаёт с дивана и ищет зарядку от телефона. Ему надо позвонить Кенни и кое о чём попросить. Он находит зарядку, вставляет ее в розетку у кровати и садится рядом на полу. Гадает, может ли кончить, думая только о том, как Кайл ударил его по лицу, но это воспоминание не столько возбуждает, сколько оживляет, поэтому, когда телефон включается, Стэн находит номер Кенни и звонит. Кенни берёт трубку на последнем гудке. — Чего тебе? Стэн вспоминает, чем закидываются все проебавшиеся и заебавшиеся. — Героин, — отвечает он. Он почти слышит, как Кенни на другом конце закатывает глаза. — Я не буду подгонять тебе героин, Стэн, у меня даже нет героина. Есть экстази, грибы и трава. Что будешь? — Траву, — вздыхает Стэн. — Тащи сюда. — Хорошо-хорошо, — Кенни вешает трубку.       Когда Кенни приходит, дверь ему открывает мама Стэна, и он приносит траву прямо Стэну в комнату, и Стэн думает, что это мило с его стороны. Стэн скручивает косяк, а Кенни ходит по комнате и рассматривает хлам, которому уже много лет. Стэн не менял ничего после смерти отца; кубки, которые он заработал в детской лиге и на матчах по флаг-футболу, пылятся на полке. — Зажигалку. — На, — Кенни достаёт её из кармана шорт и кидает ему; Стэн мешкает, и она падает на пол. — Чувак, я помню, раньше ты жил ради того, чтобы ловить всякие штуки. Стэн пожимает плечами и зажигает косяк, подносит к губам. — Это было, знаешь… раньше. — Знаю, — Кенни подходит и садится на кровать. Стэну хорошо видно его ноги. У Кенни всего одна пара обуви, потрёпанные конверсы — когда-то они были ярко-жёлтые, но теперь этого почти не разглядеть под слоем въевшейся грязи и под рисунками маркером. Со своего места Стэн видит нарисованный член и первые цифры чьего-то номера. Ноги у Кенни почти голые, хотя, может, он просто загорелый. Полная противоположность Кайла. — Что стряслось? — один кед оказывается ближе. — Ничего. — Врёшь, — кед упирается ему в скулу. — У тебя синяк тут. — А, это, да, — Стэн закидывает голову. — Кайл меня ударил. — Чего? — Кенни вдруг вскакивает с кровати и садится перед Стэном, скрестив ноги, всё это одним удивительно плавным движением. — За что? Стэн пожимает плечами. — Эм, потому что я — отстой? — Ты не отстой, Стэнли Марш. Ты так думаешь. — Кенни вздыхает; голос его звучит устало. Стэну за это немного стыдно. — Это считается, типа, домашним насилием? Что он тебя ударил? — Мы не женаты. — Блять, какой ты зануда, Марш, — Кенни тянется и забирает косяк из пальцев Стэна, неловко держа его. — Хватит. Расскажи, что у вас случилось с Кайлом.       И Стэн рассказывает — слова капают изо рта, как слюна у бомжа на лавочке. Ему не кажется, что это такая захватывающая история, но для Кенни, похоже, это эмоциональные американские горки, потому что он буквально дёргается, когда Стэн рассказывает обо всех взлётах и падениях. И когда делать и говорить больше нечего, Кенни теребит нижнюю губу, а Стэн играет в Whale Trail на телефоне — прижимает палец к экрану и смотрит, как кит взмывает в небо, и музыка приятно отупляет. — Что ж, — в конце концов тянет Кенни. — Почему бы тебе просто не поговорить с ним, Стэн? У тебя нет другого выхода. Мы теперь взрослые. Стэн непонимающе смотрит на него, не отрывая пальца от экрана. Музыка из игры заполняет тишину. Кенни дёргает непослушную прядку и поднимается на ноги. — С меня хватит. Я уже заебался! Это просто смешно! Позвони, когда разберёшься с этой хернёй.       И, как и Кайл, Кенни уходи не прощаясь. Он забирает траву, даже косяк, который свернул Стэн, и теперь Стэн считает его жадиной. Стэн выключает телефон и ложится на пол, поворачивается, чтобы поднять ноги и упереть их в стену, складывает руки на животе. Сразу двое друзей ушли от него за последние два часа, по крайней мере, в буквальном смысле. — Пожалуй, я это заслужил, — говорит он вслух, ни к кому не обращаясь.       Стэн ждёт от судьбы каких-то откровений в ближайшие пару дней, но, разумеется, ничего не происходит. Он всего лишь принимает ванну, опять играет в Whale Trail, вполглаза смотрит телек и дрочит, вспоминая, как Кайл его ударил; оказывается, этого достаточно, чтобы кончить. Дома мучительно жарко, он ходит без футболки и вздрагивает всякий раз, когда видит себя в зеркале. Когда-то у него были мышцы.       Мать мелькает туда-сюда — на работу, с работы — она его не трогает, всё держит в себе. Стэн помнит, как она убивалась после смерти Рэнди — плакала так, будто у неё разрывается сердце, когда думала, что её никто не слышит; об этом неприятно думать. Стэн тогда застыл и прирос к постели; в какой-то момент рядом оказался Кайл, и он забрался к нему под бок и не отпускал, пока рыдания матери не затихли.       Желание рассказать кому-нибудь обо всём — кому-нибудь непредвзятому, безликому — растёт внутри Стэна. О матери можно и не думать; Стэн думает, она даже не в курсе, что ему нравятся парни. Не то чтобы он этого стеснялся, но после того, как Венди его бросила, он не был в отношениях и даже ни с кем не целовался. Вся его душа была занята Кайлом, Кайл мог сыграть любого, кто был нужен Стэну — брата, отца, друга и, в каком-то искажённом смысле, возлюбленного. Может, это нездорово; нет, он почти уверен, что это нездорово; пофиг, пофиг, пофиг. Кайл — его метадон.       Прокручивая в голове свой короткий список друзей, Стэн осознаёт, что есть один человек, которому он может доверить разбираться со своей жизнью, достаточно непредвзятый и безликий, чтобы вынуть и разложить перед ним душу и все внутренности. До сих пор он боялся писать ей, потому что знал, что, как Кайл, она никогда не остановится, если ей что-то втемяшится в голову. Её отличие от Кайла в том, что Стэн (больше) не хочет с ней переспать, поэтому, возможно, у него получится выпутаться, если станет совсем невыносимо. Он не знает. Он просто знает, что у него — шесть разных типов отчаяния и немного больше, чем малое депрессивное расстройство, поэтому он пролистывает переписки до самого низа и набирает смс-ку Венди Тестабургер. помоги.       Ответ он получает только через час, пока смотрит телевизор и кладёт в рот чипсы из пачки, почти не чувствуя вкуса. Телефон вибрирует, он берёт его в руки, и сердце пропускает удар. Что такое? Стэн звонит ей. Венди отвечает после второго гудка. — Стэн! — говорит она в трубку, и голос у неё перепуганный. — Привет, — говорит Стэн. Он выключает звук на телевизоре и откладывает чипсы. — Ну, в общем, мне нужна твоя помощь. — Что угодно, — говорит Венди. Стэн задумывается, может, он всё ещё ей нравится. Прошло почти четыре года, и всё это время он думал только о Кайле, да? Потому что Кайл единственный не бросил его, когда умер Рэнди; потому что однажды он проснулся, повернулся на бок и увидел Кайла в золотых утренних лучах — и понял, что он хочет, чтобы так было каждый день, во веки веков. — В общем, эм, — Стэн кашляет. — Это, эм, сложно. Но. Кайл… Мы с Кайлом… понимаешь, мы любим друг друга, мы поцеловались, я плакал, я ушёл, он меня ударил, он плакал, он сказал, что я мерзкий, ну и вот. На другом конце молчат. Потом Венди говорит очень длинное: — Ладно, — снова молчит. Потом: — Стэн, я думаю, нам надо лично встретиться и поговорить. — Хорошо, — Стэн вздыхает. — Можешь просто прийти ко мне?       Венди врывается ураганом, ветер и взметнувшиеся листья — её спутники, она — сила во плоти. Одно её присутствие заставляет Стэна выпрямится и пожалеть, что он не переодел свои заляпанные спортивки. Она садится напротив на диван, скрещивает ноги, кладёт руки на колени — такая строгая поза, и смотрит в упор. Любая мелочь доведена до совершенства — ни складочки на одежде, берет сидит идеально. Они почти не виделись после расставания, ограничивались пустыми любезностями при встрече, но не более. А она выглядит очень хорошо. По-взрослому. В груди Стэна просыпается узнавание — это как смотреть на фото, где тебе хорошо, и знать, что это никогда не повторится. — Привет, — предлагает он слабым голосом. — Я даже не знала, что ты гей! — говорит Венди. И краснеет. — То есть… — Не, ничего. Я не гей, — Стэн вздыхает. — Мне нравится, типа, и то, и другое. Без разницы. Просто… — Кайл. — Кайл. Венди ставит обе ноги на пол. Стэн наблюдает, как она на секунду теряет самообладание. — Его реакция… То, что он ударил тебя и назвал мерзким… — А, и ещё он на меня плюнул. Венди деланно закатывает глаза, но осекается и выпрямляется. — И плюнул. Это всё вызвано тем, что ты ушёл после вашего поцелуя? Как ты ушёл вообще?       Стэн снова вздыхает. Слишком много слов, слишком много усилий, слишком сложно. Но так надо; он сам позвал Венди, заставил её приехать, он не может просто сказать «забей» и отделаться от неё. Поэтому они и расстались, думает он, из-за его дебильного бездействия, желания просто смотреть на жизнь — это как сидеть на обочине, а перед тобой машины носятся туда-сюда по магистрали. — Эм, он заснул. Мы оба уснули, когда я, ну, ты поняла… Плакал. И вообще, это скорее… ну… наверное, я просто чувствую, что я дерьмо, я его недостоин, а он на меня злится, потому что я, ну. Не делаю ничего, — Стэн будто пробежал милю, он мог бы упасть и спать часами, так его вымотало это объяснение.       Венди, к счастью, пару минут осмысляет услышанное. Снимает берет и поправляет волосы; Стэн замечает, что она не надевает его обратно, и задумывается, о чём это говорит. Он всё ещё боится, что между ними — несгоревшие чувства. Он выдумывает? Он не знает. Переспал бы он с ней, попроси она об этом? Почему это вообще могло бы случиться, зачем он об этом думает? Венди подает голос, обрывая его мысли, и за это он ей благодарен: — Вы, ребят, всю жизнь дружите, да? — Да, — Стэн опускает взгляд на свои руки. — С пелёнок. Первое, что я помню, это как я зову его играть в свои игрушки в песочнице. На лице Венди на секунду мелькает боль; Стэн отражает её, как зеркало. Они делят отчаяние на двоих, пусть от этого его не становится меньше, а потом Венди снова говорит: — Значит, вы помиритесь, и всё, что сейчас происходит, останется в прошлом. Стэн пожимает плечами. — То, что сейчас происходит, началось четыре года назад. — Это связано с твоим отцом?       Стэн закрывает глаза. Он не хочет — не знает как — ответить на это. Легко разделить жизнь на до и после, переложить всю вину за свой невроз на один-единственный день и одного-единственного человека — не на себя. Но даже сквозь вроде бы счастливые дни, когда он бегал, и ловил мяч, и целовался с Венди за трибунами — даже сквозь такие дни тянулась чёрная нить. Были случаи. Дни, когда он не мог двигаться, до того тоскливо было. Были периоды застоя, а потом он будто наконец расковырял старую рану, и кровь пошла вновь. Может быть и то, и другое, думает он. Это и его вина, и отца; вины хватит на всех.       Как обычно, Венди принимает отсутствие ответа за ответ и продолжает: — Ты принимаешь таблетки, да? — А что, я пытаюсь убиться? — огрызается Стэн. Терапия, которая должна была помочь смириться с утратой отца, была назначена по полицейскому протоколу сразу после аварии, когда Стэн ещё встречался с Венди, поэтому, конечно, она знает о таблетках. Но Стэна это бесит, то, что ей кажется, будто она может брать самую тайную часть его жизни в свои руки. Это чувство рассасывается, когда Венди говорит следующую фразу. — Я не знаю, — шепчет она, и выглядит такой грустной. Такой разбитой. И Стэн понимает, что чувства, которые она ещё питает к нему, уже не романтические — и даже если так, она уже сдалась. Стэну не надо её жалеть, нет, он должен красть её жалость, но единственные эмоции, которые он способен испытать — чужие, он чувствует за неё. — Прости, — говорит он. Что бы ни терзало Венди, отступает, и она поднимает голову. — В любом случае, мы же говорим про Кайла. То, что сделал твой отец, не должно влиять на тебя и уж точно на вас с Кайлом. Тебе надо сломать эту стену.       Все выражения соскальзывают с лица Стэна — он снова чистый лист, он уже стал этим известен. Он забыл, что Венди может говорить загадками и выводить из себя. Забыть всё только ради отношений с Кайлом — это нелепо и смешно. Все советы смешны. Гнев возвращается — они не понимают, никто. Если бы Стэн позволил себе… если бы самовольно коснулся Кайла… да никогда. Он не может разносить повсюду свою тоску. Он оставит её в себе. Это жертва, он разом отдаёт всю душу, но это ради Кайла. Кайл поступает, как Шелли, как надо. Кайл уйдёт, а Стэн останется, потому что кто-то должен, а не потому, что это самый лёгкий способ. Это и есть откровение.       Но Венди всё ещё здесь, и Венди всё ещё говорит. — Стэн, я сама не знаю, как поступить. Почему ты не можешь… просто поговорить с Кайлом? — Так лучше, — говорит Стэн. Теперь он уверен. — Вам обоим лучше, когда ты вот так страдаешь? — Венди вздыхает. Стэн кивает. — Знаешь, поэтому я тебя и бросила, — Венди опускает взгляд на свои ногти. Стэн готовится к удару. Но Венди, похоже, проглотила все ругательства, которые вертелись на языке — она не бьёт его, не как Кайл, хотя Стэн бы предпочёл, чтобы она просто озвучила то, что он уже знает. Что он трус. Что он разрушает всё, к чему прикасается. Что он — худший человек на свете. Вместо этого Венди берёт себя в руки, встаёт, прощается и уходит.