Наука и искусство

      Закаты всегда успокаивали Стэна. Пусть они всего лишь красивы, пусть не решают проблем, но дарят блаженное забвение. Старков пруд — лучшее место во всём Южном Парке, чтобы полюбоваться закатами, поэтому пару дней спустя, когда на душе совсем хмуро и ничего не помогает, Стэн собирается с силами и идёт туда.       На улице хорошо, почти тепло, можно ходить без куртки, хотя что-то в воздухе подсказывает Стэну, что после заката ударят холода. Снега нет, но заморозки по утрам — не редкость. Июнь; удачный, счастливый месяц, Стэн читал, что в июне чаще всего играют свадьбы. Он знает аж две парочки старшеклассников, которые скоро собираются сочетаться браком, и от мысли об этом его мутит, будто брак — это важная домашка, с которой все, кроме него, уже справились. Мысли о браке и, соответственно, любви пускают Кайла в его голову, и когда он доходит до пруда, гадостное настроение становится ещё гнусней.       Небо ещё поменяло цвета, но холмы уже укутаны золотистым светом. Стэн садится на лавочку и приказывает себе расслабиться, слиться с искусственным, податливым деревом. Не помогает; покоя нет, он пересаживается поудобней через каждые несколько минут и чешет лодыжку. Он понимает, что скучает по Кайлу, что раньше это было одним из их любимых мест, что ему хочется, чтобы Кайл оказался рядом, и во рту становится горько.       Кайл не объявлялся с тех пор, как ударил его по лицу. Кенни (которого Стэн всё ещё сторонится — не забыл нанесённой обиды) рассказывал, что, когда речь заходит о Стэне, Кайл притворяется, будто вовсе его не знает. Что он подумывает пораньше уехать в Принстон. Стэн уже решил, что это к лучшему, но теперь, когда у него было время как следует всё осознать, он понимает, что хочется ему совсем другого. Тянутся путанные, бредовые дни.       Солнце начинает садиться. Стэн терпит резь в глазах, чтобы насладиться им на пике красоты. Кайл всегда твердил, что он дурак, что смотрит прямо на солнце, что он навсегда испортит себе глаза. Стэн всегда хотел, чтобы Кайл отъебался от него и его закатов. Сегодня красиво — полотно, сшитое из розового и оранжевого прозрачными нитками, отражается на воде. В детстве Стэн думал, что солнце опускается прямо в пруд, несёт рыбам свет, чтобы они могли разглядеть друг друга, а темнота над водой страшит людей, защищает подводное царство. Эта мысль по-прежнему успокаивает, хотя теперь он знает, что солнце просто переползло в другую часть света, чтобы люди, которые живут далеко-далеко и говорит на чужих Стэну языках, могли проснуться и пойти по делам. Это тоже успокаивает.       Всё, что связано с закатами, успокаивает, навевает мысли о материнских объятьях после долгого, тяжёлого дня. О морщинках, которые от смеха появляются у Кайла вокруг глаз. О бутылке холодной воды в жаркий день — прижать её ко лбу, проливать мимо рта ледяную воду. Лето; любовь; счастье; нега; вялость. И когда затонуло солнце, всё окрасилось в синий, вылезли и запели цикады, у Стэна на душе сделалось спокойно.       Мимолётная нирвана рассеивается, когда он встаёт, оглядывается и замечает дядю Кайла из Нью-Джерси метрах в шести от себя — тот сидит на корточках и внимательно что-то разглядывает. Стэн не хотел показаться грубым, поэтому, озадаченный, подошёл к нему. — Стэн! — дядя Кайла поднимается на ноги и вытирает руки о штаны. Стэн понимает, что он разглядывал банку каких-то жуков. — Я тебя со спины не узнал. — Здрасьте, эм… — Стэн протягивает руку и вспоминает, что так и не спросил, как зовут этого мужчину. — Дэвид, — Дэвид пожимает ему руку. Он и впрямь похож на типичного Дэвида — редеющие волосы, небольшое брюшко. Глазки маленькие, спрятанные за очками и очерченные морщинками, но взгляд добрый. Стэна что-то неясное влечёт к нему; рука Дэвида в его руке такая прохладная. — Я думал, вы уехали обратно в Нью-Джерси, — говорит Стэн после неловкого молчания. По крайней мере, так Дэвид сказал на вечеринке у Кайла — что приехал только к племяннику и улетит наутро. — Рейс отменили, — объясняет Дэвид. — И тогда я подумал, что ж, тогда соберу материалы по колорадским цикадам, — ногой он указывает на банку с насекомыми. — Я пишу статью. «Сравнительная энтомология цикад разных регионов». У меня как раз не было информации по горным районам. Стэн замирает — он готов поверить, что сошёл с ума и вернулся в тот сон. — Здорово. — Да, здорово. Могу рассказать — ты говорил, что интересуешься биологией? — в глазах Дэвида есть что-то, что Стэн узнаёт, что он понимает — может, одиночество. С каждой минутой становится всё темней, ночь опускается на лес, и хвойные деревья похожи на кисти, обмокнутые в тушь. Стэн думает о своих планах на вечер: пойти домой, думать о Кайле, спать. — С удовольствием, — говорит он. — Вы уже ужинали?       Вот так Стэн и оказывается во сне, хотя и не в том смысле, который обычно вкладывают в это выражение. Ужин с Дэвидом — это как маскарад. Всю беседу он притворяется, что он старше, что он не думает о его племяннике и о том, что тот скажет, узнай об этом. Это выматывает, и Стэну всё более не по себе — Дэвид вот-вот догадается, что он просто долбаный кусок дерьма размером с человека. Они даже не в ресторане, они в придорожной закусочной с немытыми полами и жвачкой под табуретками. Жёлтый мерцающий свет только усугубляет тревогу.       Когда с едой покончено и они ждут счёт, и Дэвид спрашивает, не хочет ли Стэн как-нибудь продолжить этот разговор, Стэн откидывается назад: — Вы же знаете, что я гей? Дэвид не кажется удивлённым. Он водит пальцем по краю пустого стакана — раньше там была вода, теперь только грустные кубики льда. Он запинается. — Полагаю, я догадался. — Ну, эм, — Стэн кашляет. Вот бы Дэвид понял, на что он намекает. Впервые за годы он берёт дело в свои руки. — Мы могли бы, знаете. Поехать к вам в гостиницу. Вы говорили, там на компе что-то. Я хотел бы посмотреть.       Стэн внутренне готовится к отказу и следит за выражением лица Дэвида. Тот снимает очки и протирает их краем рубашки, как будто ему надо как следует рассмотреть Стэна, чтобы принять решение. Наверное, он плохо играет в покер — румянец карабкается по шее из-под строгого воротничка тенниски, а ещё он прикусил всю нижнюю губу прямо до того места, где ямочка отделяет губы от подбородка. Это неизбежно, говорит Стэн сам себе, ожидая ответа. Час расплаты неминуем. — Наверное, да, — говорит Дэвид. Приносят счёт; Дэвид платит за всё кредиткой. Они пришли в закусочную пешком, банка с цикадами надёжно спрятана у Дэвида в курьерской сумке, и он вызывает такси, чтобы ехать в гостиницу. Гостиница не в Южном Парке, а в соседнем городе побольше — в Южном Парке отелей нет, и тридцати минут в машине далеко не достаточно, чтобы Стэн осознал, что делает. Он знает только, что немного крови Кайла течёт в жилах Дэвида, что, значит, между Стэном и Кайлом сейчас на пару стен меньше, и что над Южным Парком так много звёзд.       Гостиница довольно славная: хозяин из местных, здание в три этажа втиснуто между торговым центром и магистралью. Номер Дэвида на третьем этаже, и оттуда открывается чудесный вид на парковку, а в самом номере нет ничего, кроме кровати, кухоньки, узенького коридорчика и ванной. Тесно, но чисто, и над кроватью крутится потолочный вентилятор; на стене напротив типовая картина — горный пейзаж. Стены из тех, которые не выравнивают, на них маленькие выпуклости — неодушевлённая гусиная кожа; Стэн проводит по ней рукой, подходя к Дэвиду, сидящему на кровати — оба они постепенно выходят из транса. — Я не думал, что задержусь, — говорит Дэвид, будто извиняясь за жалкую комнатушку. Он тянется к ноутбуку, который одиноко заряжается на тумбочке. Стэн садится рядом, так, чтобы они соприкасались бёдрами. После того, как они пару минут в тишине разглядывают увеличенные фотографии разных цикад и всякие сравнительные графики, Дэвид кладёт руку Стэну на поясницу.       Кайл, думает Стэн — он лежит на спине, и Дэвид нависает сверху, голый, и подготавливает его — видишь, что я без тебя делаю.       Дэвид осыпает Стэна комплиментами во время секса. Они не занимаются любовью, это было бы нелепо, а для ебли не достаёт бодрости; просто Дэвид толкается и говорит Стэну, что он самый красивый мальчик на свете — он так и говорит, «мальчик», — а Стэн обнимает его спину и издаёт неслышные звуки, быть может, от удовольствия. Наверное, это называется «переспать». Они друг другу безразличны. Смывают грязь одиночества. Кончая, Стэн думает о том, что в этом человеке есть ДНК Кайла, в крови и сперме, и скоро Стэн получит свою порцию его ДНК, пусть и совсем пустяковую. — Это был твой первый раз? — спрашивает Дэвид, ложась на спину рядом со Стэном. Стэн свернулся в форме запятой, член его опускается, сложенные ладони — вместо подушки, лицом к нему. — Пофиг, — вздыхает Стэн. Дэвид начинает храпеть.       Стэну не спится. Некоторое время он прислушивается к своим ощущениям, чувствует, как сперма вытекает из задницы на гостиничные простыни, которые и без того уже, наверное, заляпаны так, что о чистоте не может быть и речи, и смотрит на Дэвида. Стэн узнал, что ему сорок три и он брат Джеральда. Его волосы, пусть и поредевшие, сохранили цвет — скучный каштановый, который без конца напоминает Стэну про Клайда Донована. Резкие слова приходят на ум, осуждения и уколы, хотя Стэн не жалеет о сексе. Странная беспричинная злоба зарождается и бьётся в животе.       В конце концов он встаёт и идёт в ванную — поссать и привести себя в порядок. Он не забирается в душ, но держит мочалку под краном, трёт лицо, а потом старательно вытирает задницу. Смотрит на себя в зеркало — ищет перемен. В зеркале ничего, как всегда.       Потом он возвращается и берёт ноутбук Дэвида. На нём нет пароля, что очень тупо; Стэн просматривает остальной материал по цикадам и добавляет пометки синим цветом, что-то в духе «у этой ножки длиннее и крылья менее прозрачные». Внешние, пустые детали, храп Дэвида вместо фоновой музыки. В гостишке холодно, снаружи ещё холодней, и от этого Стэн дрожит и часто нажимает не те клавиши, от этого он буквально сходит с ума. У него ноет жопа, а он пишет дурацкие заметки про цикад; Кайл бы посмеялся, наверное, через пару лет, когда всё устаканится и потускнеет.       К трём часам ночи Стэн чувствует себя достаточно вымотанным, чтобы снова свернуться калачиком и заснуть. Спит он беспокойно; просыпается, не понимая, где он, и ему приходится напомнить себе, что он только что переспал с дядей Кайла — от этого в животе противно тяжелеет. Дэвид просыпается рано, в семь, и ставит ноутбук себе на колени. Стэн просыпается от его мягкого смеха над заметками, которые он внёс ночью, и они снова занимаются сексом, теперь Стэн сверху, а Дэвид лежит на животе, чтобы Стэну не приходилось смотреть ему в лицо. Очки мирно лежат на тумбочке, и без них он чуть больше похож на Кайла.       За следующие несколько дней Стэн узнаёт азы строения цикад, помогает Дэвиду собирать образцы, обедает и ужинает в закусочной и часто занимается сексом. Он практически перебирается в комнату Дэвида, зная, что никто его не хватится, носит одежду Дэвида и подолгу смотрит из окна на парковку. Она пуста; зачем вообще приезжать в горный городок в Колорадо на лето, если не насиловать малолетних и не изучать букашек? Хотя никакого насилия нет — Дэвид любит поцелуи и объятья, а Стэн отчаянно в них нуждается, но гнусные мысли лезут в голову — может, это такая болезнь. — Я как принцесса, которую заперли в башне, — бормочет Стэн в одну из ночей во время секса, и член Дэвида напрягается в ответ на его слова, и от этого Стэну становится как-то горько.       Но все радости скоротечны; две недели спустя Дэвид объявляет, что собрал достаточно материалов и возвращается в Нью-Джерси. Их интрижка кончается: запаху секса суждено смениться запахом промышленных товаров, Дэвиду — лететь на другой конец страны, Стэну — поджать хвост и уйти домой. Он переживает больше, чем сам ожидал. Не то чтобы он влюбился или ещё какая-нибудь чепуха — он всё ещё представляет Кайла почти всегда, когда они спят — но в компании кого-то, кто не осуждает, ему было хорошо. Безмятежно, как на каникулах, и Стэн мог отгонять все проблемы, когда они ломились в дверь, зная, что сейчас об этом можно не думать. А ещё всякий раз, когда они возились с цикадами, внутри почти разгоралась искорка любопытства и счастья. Стэну нравится, как пачкаются руки во время поисков, нравится потом отпускать цикад, знать, что судьбы их остались неизменными, а Дэвид доволен.       Перед отъездом Дэвид становится притворно застенчив. Они сидят у Старкова пруда, любуются закатом — достаточно близко, чтобы касаться друг друга, но не держатся за руки. Закат не самый выдающийся, к тому же Стэна отвлекают эмоции, борющиеся и скребущиеся в груди. — Мне пришла немного странная мысль, — говорит Дэвид, поворачиваясь к Стэну и снимая очки, чтобы протереть их. Стэн уже знает, что он так делает, когда волнуется, особенно если дело касается секса, и изгибает брови. — Это моя последняя ночь здесь… не хочешь заняться сексом в лесу? — Угу, — мямлит Стэн, глядя на солнце. — Было бы здорово.       Заниматься любовью с Кайлом в лесу — его главная мечта. Они были бы на полянке, окружённой полевыми цветами всех оттенков, олени и лани обходили бы их стороной, белки отвернулись бы из уважения. Был бы полдень, и солнце прокладывало бы Стэну путь по телу Кайла. Вместо музыки — пение птиц и журчание ручья. Самое главное — Кайл, рыжие волосы, бледная кожа, изящные ресницы, тонкие запястья, и он обнимал бы Стэна со смесью робости и вожделения. Они были бы нагими; Кайл бы волновался из-за насекомых, а Стэн водил по его телу языком, словно слюна могла бы отпугнуть их, и Кайл бы смеялся, смеялся, смеялся, особенно во время оргазма. Эта фантазия слишком дорога Стэну, чтобы дрочить, и детали самого секса не играют роли, поэтому Стэн думает об этом только когда хочется плакать.       Секс с Дэвидом совсем другой. Цикады выводят похоронный марш, и они не тратят времени на раздевание. Дэвид сверху, мрачный, и Стэна захлёстывает слишком много эмоций, чтобы кончить, хотя Дэвид этого не замечает, даже когда Стэн садится к нему на колени. Дэвид кончает с болезненным стоном и в изнеможении прислоняется к дереву; Стэн прижимается к нему, и Дэвид перебирает волосы у него на затылке. — Когда-то я был влюблён, знаешь, — шепчет Дэвид так тихо, что Стэну приходится наклонить голову, чтобы слышать его слова в лесном гаме. — В восьмидесятых, когда я писал диплом в Джерси. Я изучал пути миграции местных водоплавающих птиц. Он работал спасателем на пляже в ночную смену, и вечерами он меня дразнил. Понимаешь, за то, что я был чудаковатым тощим пацаном, ненавидел море и всё равно приходил ради исследований. Так или иначе, он сказал, что натурал, но мы всё равно переспали на пляже и всё такое. Это было… — голос Дэвида завязывается узлом, натыкается на стену и расползается, будто может двигаться только назад, вверх, вбок, но никак не вперёд.       Это задевает каждую струну в сердце Стэна, и внезапно ему хочется поцеловать лицо Дэвида и сказать, что теперь он его любит, хотя это было бы нелепо. — И что дальше? — спрашивает он и выпрямляется, чтобы взглянуть во влажные глаза Дэвида. — Я закончил диссертацию, а он нашёл себе миленькую девушку. Они женаты, у них дети и всё такое. Я с ним много лет не говорил, — Дэвид молчит, время тянется. — Он был похож на тебя. Чёрные волосы, голубые глаза, загар. Самый красивый мальчик, которого я видел.       Стэн вздыхает и аккуратно выбирается из объятий Дэвида, садится рядом с ним, прислоняясь спиной к дереву. Он берёт руку Дэвида в свою и кладёт себе на колени, и в этом жесте нет ничего двусмысленного. Он подумывает рассказать ему о Кайле, но боится разрушить для Дэвида этот вечер. Стэн восхищается им в каком-то неясном, далёком смысле.       Рейс Дэвида вылетает рано утром, Стэн не может придумать, зачем вернуться в гостиницу, поэтому они прощаются на берегу Старкова пруда. Обмениваются номерами и адресами электронной почты, и Дэвид говорит, что попробует сделать так, чтобы Стэна записали в соавторы его статьи о цикадах, но, как и их первый секс, это кажется безразличным. Мозг Стэна тяжелеет, пухнет путанными мыслями о том, во что превратилась его жизнь, и Стэн идёт домой. Всё слишком тяжело и путанно, чтобы хоть что-то казалось осмысленным, поэтому он падает на кровать и спит много дней подряд, но на самом деле — всего семнадцать часов.       Он просыпается и читает смс-ку от Дэвида: «Я дома, всё хорошо», и из глаз текут слёзы.