Виновато солнце

Арсений не любил серьезные лица. Серьезное лицо никого не красило, и особенно Осика. Ему оно было категорически противопоказано. Принявший деловитый вид Осик пугал Арсения, как темная яма без дна, как тоннель, ведущий в неведомое ничто. Главу магического кластера принято называть Осью, потому что он центр, вокруг которого кластер вертится и на котором держится, но Сене их глава представлялся очень старым и очень глубоким колодцем, достающим не до ядра Земли и не до Ада, а до каких-то невозможно далеких задворок вселенной. В этом колодце слишком много всего скопилось — тяжелого, сложного, страшного, чтобы он мог позволять себе не улыбаться. Осик никому не признавался, сколько ему лет, и каждый предполагал по-своему. Арсений считал, что он появился вместе с миром и жил вечно, но вспоминал о своем убеждении только тогда, когда натыкался на такое вот лицо, как сейчас. Вообще-то он наткнулся нарочно. Несся на роликах по гладкой дорожке в саду, увидел прогуливающихся Осика с Кирой и решил, что налететь с разгону и повиснуть на шее было бы весело и в целом недурно. Он обожал виснуть на Осике, тереться об него носом, дуть ему в ухо, дергать за руки, и вообще всего его обожал — даже сильнее, чем Киру. И теперь он ожидал, что его подхватят, может даже покружат, может пощекочут или дадут ласковый игривый поджопник ладонью, и уж точно не зыркнут жуткими темно-зелеными глазами, в которых густая тина заволокла даже зрачки и выползла на белки, словно щупальца клякс. Эта болотная зелень — молчаливый монументальный гнев, поднимающийся из глубин мистического колодца, и за все годы Сеня видел его всего несколько раз, но каждый раз мечтал в этот момент исчезнуть. — Прости, — дыхнул он без голоса и поторопился скрыться. Тело вдруг стало скованным и неуклюжим, как будто кровь заморозилась, и сосуды превратились в глухие ветки без упругости, а мышцы превратились в жесткую резину. Он снял ролики, потому что на них теперь не хватало ловкости, и без настроения пошел домой в носках. Дорожка перестала быть такой уж гладкой, и он пошел по траве. Специализация Киры — это сбор информации. Арсений не очень представлял себе этот процесс, но ее разум как бы выходил из тела и поднимался в некий особый слой, откуда она видела всякое — настоящее и прошлое, физическое и мысленное, записанное на клочке бумаги, валяющемся на другой стороне планеты, или хранящееся в файле чьего-то выключенного компьютера. Или как ты месяц назад по пьяни украл женский купальник из чьей-то сумки на пляже, нарядился в него и наделал в нем селфи. Только об Осике она ничего видеть не могла, потому что он умел от нее загораживаться, и это ее бесило, но она гордо не подавала вида. Сейчас она явно сообщила ему что-то ужасно значительное, и это значительное испортило их лица, сделав серьезными. Арсений попал в кластер недавно — меньше двадцати лет назад, и к нему здесь относились, как к ребенку в семье. Умилялись и баловали, грозили пальцем за распущенность и наглость, терпеливо и не очень отвечали на расспросы, развлекали веселыми историями из старины и не спешили приобщать к делам. Он знал, что когда-то кластер был огромным, а потом у Осика случился с кем-то эпичный конфликт, в котором почти все его люди погибли вместе с жителями мегаполиса, а кто-то перешел на сторону врага. Поэтому теперь кластер — это просто семья из Осика, его дочери, ее мужа и прибившегося к ним Сени, не очень-то претендовавшего на приобщение к делам, ведь они и так дали ему несравнимо больше, чем он заслуживал. Арсений не любил тишину и молчание, поэтому всегда разговаривал со своим мертвецки спящим пациентом. Рассказывал, какие вкусные булочки были на завтрак, какой замечательный перстенек удалось раскопать на ярмарке среди гор пошлятины, как чудесны новые духи Киры, и как очаровательно она улыбнулась ему в ответ на похвалу духов. Он всегда рассказывал только хорошее, потому что говорить о плохом значит умножать его. Он ничего не говорил мальчику об аномалии, рвущей его тело изнутри и снаружи, чтобы не умножать аномалию. Работа шла, проволоки становилось меньше, раны затягивались, но все-таки это было очень грустно — попасть в такую вот передрягу. Пустошь Гросса полнилась подобными гадостями, и Осик убирал их помаленьку, но это было похоже на борьбу с пластиком. Скорее самоутешение, чем реальный эффект. Арсений взялся рассказывать мальчику о книге, которую читал, но ему быстро помешали. Осик вошел в спальню, развернул стул возле кровати и сел верхом. Арсений напрягся, молнией глянул на него и слегка расслабился. Осик казался нормальным — без трясины в глазах и с безмятежностью в лице. Вертел чупа-чупс в пальцах, но не разворачивал его. — Это тебе, — сказал Осик, с видимым нежеланием протянув конфету. — Не дуйся. Леденец оказался яблочным — кисленьким и свежим. Зеленым, но приятного оттенка, а не злого. — Кира нашла след Аквилона, — просто сообщил Осик, обняв спинку стула. — Того, который тогда, давно надрал мне зад и смылся с половиной моей силы. Пятьдесят два года от него ни слуху, ни духу, и вот вам, пожалуйста. Живой, и даже в нашем мире. Небось, еще и выглядит хорошо, не постарел, не растолстел. Вот же сука! Арсений посмотрел на мальчика, которому незачем было слушать подобный негатив, каким бы крепким ни был его сон. — И что теперь? — спросил он осторожно, вынув леденец изо рта. Осик отменно играл покой, но это была игра. Наверное, она бы обманула кого угодно, кроме мага-целителя, чувствующего процессы внутри, происходящие глубоко под кожей и радужкой. — Теперь у нас грозовой фронт в доме, — пробурчал Осик, постучав ногтями по дощечке стула. — Марк зверски орет, чтобы я не думал гоняться за реваншем, и что он мне своих людей на угробление не даст. Кира цивилизованно, но прям сурово так настаивает на том, чтобы сидеть на хвосте и не отсвечивать. А ты что думаешь? Арсений удобно улегся с другой стороны кровати, подсунув ладонь под висок. Красивый резкий профиль мальчика стал так близко, что захотелось обвести его пальцем. Вертикально через лоб, переносицу, спинку носа, губы, подбородок, и скатиться с крутой горки к шее и нежной яремной ямке. — А я согласен с тобой, — ответил он тихо. — Я всегда с тобой согласен, Осичка, ты мой бог. Он не пережил с ними ту драму и не мог ничего сказать по существу, но ответил максимально искренне. Во времена той драмы он еще даже не родился. Аквилон ушел из мира, рассосавшись и в сознании человечества. Никто не помнил ни его настоящего имени, ни внешности, ни кем он был вообще. Все заметки о нем в разных источниках ускользали от разума, как забывающиеся в момент пробуждения сны. Арсений однажды пытался читать статью в старой газете, но буквы перемешивались и не складывали смысла, как будто он был вусмерть пьяным. Для тех, кто знал его лично, образ сохранился четче, но они почти никогда об этом не говорили. — Он забрал моего друга, — сказал Осик глухо и как-то чахло, будто был не колодцем, ведущим в дальний угол вселенной, а потертым глиняным блюдечком с трещиной. — Я хочу вернуть свое. Силу и друга. Эти двое не верят, что я смогу, но ты-то веришь? — Верю, — не задумываясь, ответил Арсений. С пушистым песцовым изяществом он прильнул к мальчику, потерся носом о его скулу и расплылся озером поющего блаженства. — Мм, кожа — что лепестки петуний в рассветной дымке, — прошептал он с нежностью, сладко зажмурившись. Осик фыркнул, без слов осудив нахальство, и Сеня сразу вытаращил на него круглые глаза. — В тебе завелись моралисты, божечки! — вскричал он в испуге, подскочив над подушкой. — Я пропишу тебе противогельминтное, должно помочь! Но продолжать свою забаву он не стал. Сочно поцеловал мальчика в щеку, вздохнул с подчеркнуто театральным сожалением и отодвинулся на самый край кровати, опасно свесившись задом. Он не хотел никаких серьезных разговоров и откровений, и знал, что его мнение Осику не нужно. Осик пришел сюда не за мнением, и не чтобы загладить неприятный эпизод в саду, а чтобы «подышать весной», как они все выражались, когда шли к нему успокаивать нервы. Они говорили, что он пахнет сиренью и маем, и что воздух вокруг него ласковый и расслабляющий, но он ничего такого в себе не замечал и ничего такого не делал. Но если им было хорошо, то и ему тоже.