Виновато солнце

Рубашка была размера на три больше, чем нужно Тиму, и на пару размеров больше, чем нужно ему. Тим быстро понял, что это не Осик, и стал называть его просто «он». Имени или прозвища он не сообщил, и вообще оказался неразговорчив. — Надень, — сказал он, протянув новую белую рубашку. — Остальное сними. Больше ничего сказано не было. Он отошел чуть в сторону, сложил руки на груди и принялся неотрывно наблюдать. Лицо у него стало при этом тихо-воодушевленное и мечтательное. Оно даже показалось бы Тиму приятным, если бы не поведение обладателя лица некоторое время назад, включая трах на кровати Демида — такой же торопливый, грубый и почти насухую, как в первый раз, в квартире Тима. Такой же бездушный и односторонний, будто с резиновой куклой, а не с человеком. Еще больнее физически, потому что в свежую рану, но уже легче морально, потому что Тим знал — это не Осик. Это просто существо с его внешностью, занявшее такой же дом, расположенный в таком же месте. Так бывает, подумал Тим с внутренним нервным смехом. Бывает так. Не найдя Демида на кровати, Тим сначала испугался. Потом повеселел — подумал, что брату стало лучше, и он просто встал. Что пошел пройтись и должен быть где-то в доме. Тим быстро выкопал из содержимого своего рюкзака колокольчик и позвонил. Но Рамиль вопреки заверению, что услышит, не услышал. Тим вышел в коридор и позвонил там, но дворецкий так и не появился. Тим обозвал его нехорошим словом, но без злости. Мало ли, какие бывают ситуации. Может, все копии дружно в отъезде или проходят техосмотр! Он решил поискать Демида самостоятельно и удивился тому, что почти все комнаты в доме заперты. Все спальни, кухня и прочие помещения, в которых есть двери, в большинстве своем не позволяли эти двери открыть. В остальном все было таким же, как раньше — старинная мебель, картины, бронза с хрусталем, фиолетовый цвет. Запаха живой сирени только не было, а в прошлые визиты Тим обязательно где-нибудь натыкался на него. В одной из гостиных первого этажа он наткнулся на ту женщину, что впустила его, но при ближайшем рассмотрении понял, что это мужчина. Черты его внешности так же ускользали от внимания, как у нее, а одежда, кожа и волосы сливались в одно мутное бледное пятно. Это было похоже на какое-то расстройство — не то зрения, не то разума. Тиму показалось, что с людьми все в порядке, а с ним что-то не то, поэтому, распознав внешность Осика, в первый момент он даже обрадовался. Но человек с внешностью Осика опять был чужим и неживым, как и в квартире Тима, и потому даже разговаривать с ним показалось пустым и несуразным делом. Даже спрашивать, где брат, было несуразно — Тим это чувствовал каким-то потайным органом, которого нет в учебнике анатомии. — Хочешь? — спросил самозванец без выражения. И Тим сразу понял, о чем его спрашивают. И он не хотел. Настолько не хотел, что ринулся было к выходу из дома, но сообразил, что не помнит, где выход. Он блуждал-блуждал в чертогах и доблуждался. Но на втором этаже ориентироваться легче, там коридор, и единственную незапертую спальню он точно найдет. И он нашел, и попытался запереться в ней, но не успел. Как так вышло — было трудно понять. Он чувствовал, что за ним не гонятся, но при этом его нагнали. И тогда Тим понял, как глупо было бежать в спальню. Но в этот раз он не позволил себе дрейфовать по сопливой реке, потопляемый вопросом «как же так?». Он сопротивлялся, сражался, как одержимый, не чувствуя толком ни своих ударов, ни чужих, и в итоге оказался избитым в мясо, и долго не мог встать даже после того, как его оставили одного, и даже после того, как за окном стемнело. А когда встал, то понял, что не может идти — пол уклонялся от ступней, проседая, как чаша весов, а головная боль гасила зрение, подменяя интерьер мутными пятнами без оттенка, похожими на фигуры обитателей этого дома. Тогда Тим подумал, что идти ему незачем, гораздо разумнее лечь на ковер и умереть, и что это единственное, что он сейчас гарантированно сможет. Но он ошибся — умереть не удалось. Спустя какое-то время он увидел угол, оклеенный бархатистыми обоями неопределяемого в полутьме цвета, и с глубочайшей досадой осознал, что жив. Тогда он закрыл глаза и все-таки попытался умереть, но это оказалось сложнее, чем он думал. Это от него не зависело. Даже это от него не зависело. Никто его не проведал, не поинтересовался, как дела. Ни Рамиль, ни Арсений, ни бесцветные безликие люди с нечеткой половой принадлежностью. Никто не помог встать и смыть кровь, которая, казалось, засохла на нем просто везде. Она темнела даже под ногтями и между пальцев ног, даже в ушных раковинах. Она была во рту, но там распознавалась на вкус, а не на вид. Она склеивала волосы и ресницы. Когда Тим увидел себя в большом зеркале в ванной, ему показалось, что он побывал в мясорубке. Когда он разделся, то больше уже не смотрел в зеркало, опасаясь не справиться с сопливой рекой. Он отключился в душе — сознание унесла горячая вода. Подурнело, потемнело, и вот он уже лежит на резиновом коврике, а струи воды хлещут ему в лицо. Тогда пришли слезы, злые, как кислота, и Тим подумал, что черта с два он уйдет из этого дома без мести. Он решил дождаться здесь следующей ночи, а в ожидании найти нож и выяснить, где его спальня. Прокрасться в нее в самый глухой час, и… Эта затея стала выглядеть бредом чуть позже, но тогда, на резиновом коврике под горячими тугими струями, она помогла ему собрать себя из кровавых сгустков, подняться, помыться, и даже натянуть грязную жесткую одежду. Когда рассвело, он выполз наружу. Сад поблескивал росой в лучах низкого оранжевого солнца, благоухал душными сладкими лилиями и царапающим крепким жасмином, красовался ухоженностью и культурой. Территория не была обнесена обычным для подобных домов высоченным забором, и никаких автоматических ворот с камерой наблюдения тут не было. И у настоящего Осика, и у фальшивого жилище оберегалось своей затерянностью где-то в районе Пустоши, вдали от цивилизации. Скорее всего, имелись и какие-то невидимые магические механизмы, но про них Тим ничего не знал. Не знал, работают ли они только на вход, или на выход тоже — если они есть. Проще говоря, заперт ли он. Этот вопрос возник тогда, когда Тим понял, что точка посадки портального пути, которой он пользовался раньше, заблокирована. Возможно, тут имелись и другие точки, но о них он тоже ничего не знал. Паники не было, как и особой злости. Было скорее обреченно-колючее «я так и знал». Но кололо не сильно, а как через ватное одеяло. Тим увидел в беседке уютный диванчик и почувствовал укутывающее желание заснуть на нем. Он пошел к беседке, но по пути его вырвало, и, суровые конвульсии пустого желудка свалили его ослабшее тело на колени, в мягкую густую траву. С такой травой диванчик был не нужен, и Тим отключился прямо там, в росе, не отползая от рвоты. И снова никто не обратил на него внимания, позволив проваляться на земле до полудня. Жажда истерла ему рот, скукожила губы. С трудом сообразив, где он и кто он, Тим вспомнил, что где-то неподалеку раньше видел маленький фонтанчик, и уже не смог думать ни о чем, кроме тех тонких прозрачных струй. Сначала он думал о них лежа на боку, потом удалось сесть и думать сидя. Тело ощущалось таким слабым и непослушным, что Тим никак не мог решиться встать. Ему казалось, что он сразу упадет и сломает те кости, что не сломаны, и рассечет кожу в тех местах, где она не рассечена. Ему казалось, что он — одна сплошная гематома, покрытая ранами снаружи, а внутри состоящая из костяных щепок, и от жалости к себе хотелось выть во весь голос, но голоса не было. Горло требовало сначала воды, потом уже всего остального. Тим сидел на траве, упираясь в нее ладонями, низко свесив голову, которая не держалась сама и требовала усилий, и мысленно просил кого-нибудь прийти и помочь ему. Дать пить, отвезти в больницу, сделать что-то с этим несчастным испорченным телом. Умирать он больше не хотел. Никто не приходил, и в какой-то момент он все-таки поднялся сам. День пролетел быстро, заполненный провалами в ямы пустого сна и переползанием с одного места провала на другое, а ночью Тим вдруг заметил, что оголодал. Утром перед попыткой поездки на работу он не ел — не смог ничего в себя впихнуть, вечером перед этим ему отбил аппетит самозванец, а после самозванца и попытки поездки на работу был только этот дом, в котором его не угощали ничем, кроме пиздюлей и спермы внутрижопно. Голод быстро стал таким наглым и настойчивым, что задвинул на второй план даже боль и мутное бессилие в теле. Тим помнил, что кухня была заперта, но понадеялся, что теперь она открыта, и потащился туда, на всякий случай придерживаясь за стены. Стены придавали ему уверенности в собственных ногах, они поддерживали его морально, но не принесли удачу — кухня оставалась запертой и недоступной. Тим побарабанил в ее дверь — на случай, если кто-то сидит там среди ночи, и поплелся в комнату Демида, которую поврежденной головой уже считал своей. Совсем немного не добравшись, он встретил его, и порыв сухого горячего ветра обдал страхом щеки и спину. Страх набился в желудок, насытив, и разогнал сердце до опасных скоростей, но он не оттеснил злость. Ненависть, отвращение, выкручивающую суставы жажду расправы. Тим замер, не сводя глаз с самозванца, и не знал, чего боится сильнее — что самозванец бросится на него, или что он сам бросится на самозванца. Но тот только потоптался немного с ноги на ногу с непроницаемым лицом, а потом протянул рубашку, небрежно держа ее за воротник. — Надень, — сказал он. — Остальное сними. А потом отошел чуть в сторону и стал выглядеть мечтательным. Тиму было, по большому счету, плевать. Он хотел есть, хотел, чтобы не болело и не угрожало, хотел домой, и, конечно, воткнуть ему в глаз тонкую витую ножку стула, а непременного наличия трусов не было в его списке острых желаний. Поэтому он молча выполнил требование и, задержав дыхание, с очень наигранной невозмутимостью прошел мимо самозванца в спальню, щелкнул замком и только тогда расплескал чувства жалобной руганью. Рубашка прикрывала задницу миллиметр в миллиметр, а если чуть наклониться, то уже не прикрывала, но Тима это мало занимало — он не собирался так ходить. Он собирался лечь спать и проспать до скончания веков. Из рюкзака что-то тихо затренькало, и Тим достал телефон, тренькающий о том, что батарея почти разряжена. В телефоне оказалось два пропущенных от Демида и сообщение от него. «Не нахожу свой хвост. Если заметишь, маякни». Тим едва не заверещал, скрученный и защекоченный счастьем. Брат его ищет. А еще он снова видит, раз смог написать сообщение. И снова называет его своим хвостом! Порыв срочно позвонить брату расшибся холодными всплесками, как волна о волнорез. Демид ненавидит, когда его будят. Если позвонить ночью, он разозлится и уйдет в игнор. Лучше дождаться утра, но к тому времени телефон умрет. — Совсем долбоеб, — припечатал себя Тим, сморщившись от досады на собственную невменяемость. Самое время бояться разбудить брата, когда тебя держат взаперти, насилуют, избивают и, к прочему, не кормят. Он уже провисел в прострации два дня, сколько еще продолжать висеть? Не пора ли что-то делать со своим сказочно паршивым положением? Но Демид не ответил на звонок. Наверное, включил беззвучный режим на ночь, или просто не услышал. Тим набрал снова, и после пары гудков телефон вырубился. Вот и все. У него было два дня, и о чем он думал все это время? Тим выронил аппарат на пол и сам ухнул следом. Сил опять не осталось. Тошнота закрутилась в желудке дохлой подтухшей жабой. Мелкий рисунок обоев зашевелился, будто воздух у стены раскалился, как над огнем. Тим вжал кулаки в глаза и сдавлено застонал. Голова разболелась так, словно череп долбили изнутри резиновой дубинкой. Посидев немного, Тим открыл глаза и очумел от ужаса. Комнату заволакивал сизый дым. Он струился вдоль стен завихряющимися и множащимся потоками, медленно сползал к полу и тянулся к потолку, клубился в углах и в зазорах между шкафами. Тим завертел страдающей головой в поисках очага возгорания, но ничто не горело, и запаха гари не было. Дым шел с улицы — проникал в микрощели закрытого окна и быстро наполнял спальню сухим подвижным маревом. Тим вскочил с прытью, которой не ожидал от своего испорченного тела, бросился к окну, но замер на полдороги и бросился к двери. И замер снова, потому что у двери стоял высокий худой дядька в черной водолазке и очках, и загораживал путь. — Занято! — рявкнул ему Тим. — Мне плевать, кто ты такой, вали отсюда! Добра ни от кого в этом доме он не ждал, а ждал только новых неприятностей, унижений и не поддающихся привычному объяснению вещей. Пришелец как будто вобрал в себя весь дым — воздух снова стал прозрачным и чистым, и рисунок обоев вернул себе нормальную статичность. Валить он не собирался и вообще не шелохнулся, только глянул быстро на Тима и уткнулся взглядом куда-то в дальний угол. — Почему Аквилон тебя забрал? — спросил он очень тихо, так, что Тим машинально повернулся к нему ухом, чтобы расслышать. — Чтобы ебать всласть, наверно! — взорвался Тим, поняв, что ничего дельного ему не говорят. — Я спросил «почему», а не «зачем», — мертвенно спокойно продолжил дядька. Тим выдохся. Этот хрен моментально утомил его одним своим надменным видом и совсем добил идиотским вопросом. Но Тим понял, что сам ведь и не спрашивал ненавистного самозванца ни о чем. Ни зачем, ни почему. У него не получалось разговаривать с уродом, нападающим на него со звериной неудержимостью. Очкастый прошел вглубь комнаты и уселся на стуле, приняв отвратительно начальственную позу. Нога на ногу, пальцы в замке на коленке, спина прямая, как будто к ней примотан лом, морда деловая. Взгляд по-прежнему в сторону. — Помогу тебе, перефразировав вопрос, — так же едва слышно заявил он. — Какие дела связывают тебя с Осиком? Упоминание Осика чуть смягчило Тима. Чуть подбодрило, словно дружески коснулось плеча. — Никаких, — буркнул он недовольно, но без агрессии. — Мы недавно познакомились. А ты… — А я познакомился давно, — сухо отсек дядька. — Меня зовут Валерий Ларцев. Он не упоминал обо мне? Тим качнул головой, не заботясь тем, что в его сторону не смотрят. В его погребе безнадеги забрезжило что-то похожее на луч, и он подошел к дядьке чуть ближе. — Слушай, — начал он осторожно и придавил сам себя, чтобы не сорваться в мольбы. — Ты можешь меня выпустить? Или хотя бы принести еды? Или хотя бы объяснить что-нибудь? Я же здесь, как глушенная рыба в ведре… — голос задрожал, но до явной нервозности не дошло, за что Тим себя мысленно похвалил. Мужик помолчал немного, потом сказал: — Понятно. И опять замолчал. Тим заметил внутри себя бульканье, грозящее полноценным кипением. Захотелось разораться, но он держался, боялся загасить намек на луч. Он заставлял себя набраться терпения. Сесть на кровать, выдохнуть и терпеть. На кровати он вспомнил о своем непотребном виде и накрылся одеялом до пупка. Ларцев стиснул пальцы на коленке крепче, а его поза из начальственной стала напряженной, как у кота в засаде. Видно было, что он тоже с чем-то борется в себе. — Как он там? — спросил он сдавленно и будто бы смущенно. Тим дернул плечами и невольно улыбнулся, вспоминая Осика «там». — Нормально, — ответил он. — Веселый. — Веселый? — переспросил Ларцев скупо. — Понятно. — Только мне одному здесь нихрена не понятно, — прорычал Тим, злобно дергая ногой под одеялом. — Я попал в Пустошь, потом встретил Осика, потом попал сюда. Я, блять, домой хочу, а не вашей магической туфты! — Пустошь, — повторил Ларцев. — Ты про Стоград, видимо? От него совсем ничего не осталось? Тим тяжело вздохнул. Мужик провел жизнь в летаргическом сне и ничего не знает, что ж, бывает и такое. Необходимо сохранять терпение. — Гросс с вражиной хорошо порезвились, да, — подтвердил Тим ядовито. — Стоград уже давно никто так не называет, потому что нечего называть. — С вражиной, — вновь повторил Ларцев, явно задавшись целью полностью взбесить. — Такую версию Осик всучил народу? Это, определенно, к лучшему. Тим насторожился. В своем летаргическом сне мужик увидел то, что наяву никто не видел? Ларцев поднялся, беззвучно прошел к одному из шкафов и встал около него. Его узкое длинное тело, одетое в черное, слегка потерялось на фоне темной древесины. — Аквилон — не враг и не человек, Осик сам его создал, — сообщил он без выражения, неторопливо складывая звуки в слова. — Видимо, вам рассказали о сражении магов, в котором был разрушен город, но на самом деле Осик серьезно ошибся в своей работе и случайно устроил катастрофу. Аквилон — это просто хранилище, в котором он от отчаяния запер свою силу. Разделил ее пополам, чтобы снова не устроить подобное. Я был уверен, что он очень скоро пожалеет, и Аквилон тоже. Поэтому Аквилон привязал Осика к миру, а сам сбежал в другие. У него есть своя воля и некоторые умения, но он все равно неполноценен. Он зависит от Осика и просто пытается копировать его. Внешность, дом, привычки — в каждом мире он пытается повторять, но создает только муляжи, ширмы и тени. Хочешь знать, почему здесь двери заперты, и ты не смог попасть на кухню? Потому же, почему заперт этот шкаф. Ларцев вынул из кармана маленький складной ножик, поддел дверцу шкафа и с некоторым усилием открыл ее. Тим приподнялся, чтобы удобнее было смотреть, и в очередной раз ощутил уже начавший становиться привычным холодок жути, бегущий по позвоночнику. Вместо полок, вешалок и задней стенки за дверцей была размытая бесцветная пустота. — Он не может создать ничего настоящего, — ровно продолжил Ларцев, отойдя от пустоты. — Ни вещей, ни явлений, ни… отношений. Но продолжает пытаться повторять. Я еще раз задам свой вопрос — почему он положил на тебя глаз? Что у тебя с Осиком? Тим вспыхнул, как будто его стегнули полотенцем по лицу. — Какое твое дело?! — возмутился он. Ларцев вернулся на стул и принял прежний сдержанно-заносчивый вид. Помолчал, постучал кончиками пальцев друг о друга, потаращился бесстрастным взором в никуда. — Мое дело такое, что всего полтора месяца назад у Осика что-то было со мной, — ответил он сухо. — Быстро же он утешился. Тим откинул голову на изголовье кровати и едва не всхохотал. Чудесно, к прочим радостям судьба подкинула ему ревнивого бывшего. Потом он спохватился. Сел прямо и сжался, молнией мысли заверив себя, что просто чего-то недопонял, но в действительности все поняв. — Полтора месяца? — дыхнул он омертвело. — А почти пятьдесят два года не хочешь? Эти другие миры с их другим ходом времени Тиму были совсем не нужны.