Виновато солнце

Окно затянуло белесой полупрозрачной пленкой. Она пропускала свет, но мешала видеть улицу, как очень мутный парник. Никто из них не заметил, когда это произошло, а теперь оба стояли перед окном — на всякий случай на некотором отдалении — и смотрели непонимающе. Ларцев направил на окно указательный палец и вынудил Тима наблюдать отвратительное явление — как палец рассасывается в синевато-серый дым, тянется струйкой к раме, пробует просочиться в микрощель. Попытка заняла мгновение, а потом Ларцев вдруг охнул и схватился за сердце, пугающе побледнев. — Что? — напряженно спросил Тим. — Если знаешь, говори! Ларцев дрогнул углом губ — вероятно, так у него выражалась усмешка, ухмылка или что-то вроде того. — Аквилон нас запер, — сообщил он пресно. — Но пока неясно, где. Пойду, попробую посмотреть. Он вышел нормальным человеческим способом — ногами через дверь, а Тим чуть помешкал в неуверенности и потащился следом. Глупому организму Тима казалось, что в спальне с дверью и замком безопаснее, чем за ее пределами, и тело сопротивлялось выходу, а еще оно болело большинством своих частей, тряслось от слабости, мерзло от испарины, и было почти голым. Поэтому Тим жгуче не хотел никуда идти, но еще он чувствовал, что, если есть реальный шанс выпутаться из той дряни, в которой застрял, то сейчас он в Ларцеве. А, значит, отпускать этого подсохшего хмыря никак нельзя. Коридор закончился за несколько метров до своего естественного конца — упругой полупрозрачной пленкой. Снова трогать загадочную преграду Ларцев благоразумно не стал, и Тим не стал тоже. Синхронно развернувшись, в сосредоточенном молчании они двинулись обратно, мимо открытой спальни, к лестнице и вниз. Размеры этого дома вызывали у Тима недоумение и серьезные сложности с ориентированием, а теперь они сократились до отрезка коридора, лестницы и части фиолетовой гостиной, рассеченной матовой стенкой подозрительного пузыря. Самозванец с довольным видом валялся на большом диване, закинув ноги на его спинку и инфантильно покачивая кистью торчащей с дивана руки. В этом положении он выглядел так органично, и был так похож на Осика, что Тима ошпарило внутри чувством без названия — чувством, подталкивающим вцепиться самозванцу в глотку с воплем «не смей, не смей быть, как он, сволочь!». — Что ты сделал? — спросил его Ларцев так убийственно холодно, что Тим понял — видеть маскирующегося под Осика скотского чужака ему настолько же невыносимо. Аквилон сбросил одну ногу со спинки на сиденье дивана, а вторую безмятежно вытянул к потолку. — Спас вас, — ответил он просто. — Там, — он махнул рукой в сторону окна, — ничто не живет. Ларцев снял очки и опасно стиснул их в кулаке. Воображение Тима нарисовало раздавленное стекло и падающие на пол капли крови, но очки уцелели. Ларцев владел искусством точного расчета даже в бешенстве. А он был в бешенстве — Тим понял это по опасливому ознобу на собственной коже. — Зачем ты приволок нас в мир, где ничто не живет? — процедил Ларцев на пороге слышимости. Аквилон пожал плечами и вяло улыбнулся. — Мне нравится, когда никого нет, — ответил он тоном занятого своей игрой ребенка. — Я могу гулять там один. Никто больше не может там гулять. Ларцев на секунду зажмурился и с трудом сглотнул — видимо, проглотил какое-то очень грубое ругательство. Руки у него слегка дрожали, лицо каменело напряжением, и весь он был похож на слишком сильно надутый воздушный шарик, готовый лопнуть. — Я не могу сидеть в пузыре, — выдавил он, выдохом чуть стравив давление. — Что такое, Лер, клаустрофобия? — Аквилон изобразил ухмылку человека, желающего поддеть, но вышло тухло и неуклюже, как при чтении по ролям на уроке литературы. — А я думал, что ты ничего не боишься. Договаривал он в пустоту — на слове «Лер» воздушный шарик лопнул, выбросив облако серой пыли, мгновенно рассосавшейся дымом до полной невидимости. Тим остался с самозванцем один на один и сразу отступил назад, до внутреннего визга позавидовав способности растворяться в пространстве. Аквилон встал, и Тим отступил еще, болезненно желая побежать, но не решаясь повернуться к врагу спиной. Ноги налились жидкой глиной и провалились в пол, став непригодными для ходьбы в своей негнущейся тяжести. Без слез плача, Тим наблюдал за неторопливым, расхлябанным приближением Аквилона к себе, а страх парализовал мысли, и, распахнись сейчас перед носом сказочная дверь в самое безопасное и чудесное место, Тим не сообразил бы вскочить в нее. Прохладная рука равнодушно скользнула по его спине, заставив дернуться и сжать зубы, нырнула под рубашку, огладила отпрянувшую задницу и незатейливо втиснулась пальцем в тесную израненную дырку. Тим скукожился, скрутился в узел от боли и отвращения, но не шевельнулся, не попытался уйти от пальца. Он помнил, что бывает от сопротивления — синяки и гематомы покрывали болезненными плотностями его лицо и тело, а разбитый рот драло от соли незаметно потекших слез. — Ты мне больше нравишься, чем этот, — сообщил Аквилон без всякого чувства. — Не растворяешься, чуть что. — Не надо… — сумел прошептать Тим и горько вскрикнул от второго вторгшегося пальца, но вновь не шелохнулся. Отвращения не осталось, стыда так и не появилось — только боль и страх, и вопящая душевная мольба к вселенной, чтобы что-то произошло, что-то помешало, что-то защитило. Защищаться самостоятельно он не мог. Прикинуться булыжником и терпеть — тоже не мог. Он весь — кусок никчемной жеваной тряпки. Демид никогда не дрался — он умел трепать этот кусок без кулаков. Он въедался вкрадчивым голосом и меткими оскорблениями, потому что знал, как прогнуть свою тень. Свой хвост. Тим всегда был хвостом, придатком, он ничего не мог самостоятельно. Даже его работу в турагентстве нашел для него брат. Даже в компьютерных играх брат проходил за него самые сложные миссии. Даже одежду для Тима брат сам выбирал в магазинах, потому что Тим не мог понять, что ему подходит, а что нет. Если бы Демид сейчас был здесь… Тим замер, задумавшись, отвлекшись от инородных пальцев в себе и даже от страха. Если бы Демид сейчас был здесь, то что бы он сделал? Уселся бы поудобнее, чтобы вкушать представление. Может, подрочил бы на зрелище, а, может, не стал бы. Но не заступился бы — конечно же, нет. Потому что это по-настоящему вкусно для него — это его мечта. Увидеть Тима в подобном положении — его давняя эротическая фантазия, не особенно-то скрываемая. Как хорошо, что этот подонок теперь слепой, и уж точно ничего такого не увидит! Аквилон отступил, с бессмысленным лицом рассматривая свои окровавленные пальцы. Он не получал удовольствия — это было явно. Тогда зачем? Зачем он это делал? Тим прокричал вопрос, но не издал ни звука. Его выворачивало наизнанку от презрения к себе, от досады, что родился таким вот — никчемным комком паршивого непонятно чего. Неспособным ни постоять за себя, ни самостоятельно выбрать себе штаны. И, уж конечно, не заслуживающего нормального обращения, не говоря о какой-то всратой любви. Аквилон забыл о нем — вернулся на диван и развалился в той позе, что так подходила Осику. Уставился в мелкий рубчик обивки, погрузившись в себя или зависнув без дум. Тим опасливо наблюдал за ним еще с полминуты, а потом побежал на второй этаж. Вернее, потащил свое бессильное замученное тело, но со всей той скоростью, что сумел из него выжать. Ларцев ждал его в спальне или просто сидел там, потому что больше ему деться было некуда. Рассчитывать на его помощь и сочувствие глупо — он соперник. Он психанул от обращения «Лер», потому что Осик так его называл — это даже Тиму понятно. Но сейчас они в одной лодке — вернее, в одном пузыре, и временное сотрудничество необходимо. Или хотя бы временная пассивная солидарность. С Ларцевым было что-то не так. Он по-прежнему восседал на стуле прямо и надменно, как председатель совета важных чинуш, но что-то в нем незримо дергалось и задыхалось, как будто у него под кожей появилось постороннее паникующее существо. Тим поморщился в мрачной неловкости, впервые за последние дни подумав, что плохо может быть не только ему самому. — Ты чего? — спросил Тим, помявшись в нерешительности, лезть или не лезть. — Как-то странно выглядишь. Ларцев закусил себе щеку изнутри, создав впадину снаружи. Его замерший взгляд в дальний угол теперь казался нормальным, гармонирующим с общим образом, и не вызывал у Тима недоумение. — Тяжко взаперти, — сухо сообщил Ларцев, отпустив щеку. — Пузырь меня сдавливает, негде разлететься. Но, если Аквилон решит задержаться в этом мире, то ты умрешь от жажды раньше, чем я свихнусь от тесноты. Поэтому не беспокойся обо мне. Его слова показались Тиму камнями, прилетевшими в голову. Короткой, но тяжелой и грубой очередью снарядов, настучавших по маковке. Камнепад утих за пару секунд, а долбежка по черепу продолжалась. Тим хотел метнуться в ванную, открыть кран, подставить руки под мощную струю воды — убедиться, что все это вранье и бред. Все эти перемещения по мирам, которых даже не замечаешь. Когда это случилось, в какой момент? Даже Ларцев ничего не заметил, хотя он вроде как уже опытный. Тим цеплялся за пол босыми ступнями, слипался кожей с ворсом ковра — удерживался, не бежал в ванную. Воды в кране теперь нет, потому что вокруг — декорации и мираж. Ширмы и тени, как назвал это Ларцев. А за пределами пузыря нет ничего, даже миража. Непригодный для жизни мир, в котором некому было проложить водопровод. Во рту сразу стало так сухо, как будто его набили ватой. Лицу стало так жарко, как будто прямо перед ним открытая заслонка растопленной печки. Раньше у Тима был фобический страх перед космосом. В живом своем воображении он оказывался в маленькой капсуле, дрейфующей в далекой-далекой галактике, а за стенками капсулы — бесконечность пустоты, готовой раздавить живую пылинку абсолютным, не умещающимся в сознании одиночеством. Вот она, его фантазия, сбылась! Если эти два ушлепка его не дурят, но зачем им? — Он совсем псих, да? — тихо спросил Тим, нервно мусоля край рубашки. — С ним бесполезно разговаривать? — У него рассудок, как у насекомого, — резко ответил Ларцев и потер лоб усталым жестом. — Он не понимает ничего человеческого, потому что не человек. Я ведь тебе уже говорил. Думаешь, он тебя так нарядил потому, что его это заводит? Нет. Просто твоя одежда была грязной, и он дал вместо нее чистую, которая подвернулась. Ему это показалось человеческим поступком. Когда он делает тебе больно, он не понимает, что делает что-то плохое. Не понимает, когда унижает и пугает. Это не садизм, а… примитивность. Ты ему не объяснишь, что тебе надо есть и пить, чтобы жить. Когда ты умрешь, он толкнет тебя ногой, проверяя, и сразу забудет. Я его даже не ненавижу, потому что это убого — ненавидеть неразумное существо. Даже не существо, по сути, а сгусток материи. У него даже своей формы нет, он просто принимает форму Осика. Так что да, с ним бесполезно разговаривать. Тим вспомнил Рамиля и вздрогнул. Тот тоже — сгусток материи, и, видно, не зря он щекотал нечетким страхом какие-то глубины подсознания. Но Рамиль приспособлен для служения людям, его хорошо обучили. Он куда более совершенная модель. Тим сел на ковер прямо там, где стоял. Ноги не держали. От голода нутро казалось ссохшимся и скрученным в какой-то трухлявый жгутик, горячий и кислый. Слабость накрывала тоской, от которой хотелось плакать. А Ларцев не собирался умирать от голода и жажды, у него были другие проблемы. Может, он тоже не живое существо? Спрашивать об этом Тим не решился и задал другой всплывший вопрос. — И ты не можешь от него сбежать? Ты же… дым. Неужели он поймает? Отчего-то, уже прозвучав, вопрос послышался Тиму бестактным и сразу вызвал сожаление. Но Ларцев, несмотря на свой серый вид, оказался вполне разговорчивым. Может, с такой компанией он просто соскучился по человеку. — Я не ухожу от Аквилона, потому что он — маяк, — спокойно ответил Ларцев, поднявшись. — Миров — бесчисленное множество, плюс слои, карманы, коридоры, развилки. Без Аквилона Осик никогда меня не найдет. Но ты сказал, что у вас прошло уже пятьдесят два года. Раз так, то, наверное… — он резко умолк и стал вдруг темным, как будто его облепили тучи. — Наверное, ждать уже нечего и пора уходить. Тиму показалось, что Ларцев уйдет прямо сейчас, оставив его в космической капсуле одного, и это было похоже на толчок в спину с обрыва. Тим дернулся, хлебнув воздуха и ощутив почти болезненный сквозняк в пустом животе. Он готов был упрашивать не оставлять его одного, но Ларцев добрался только до кровати и вытянулся на ней прямо в обуви. — Чушь, полвека — не срок, — сонно возразил он сам себе. — Его кластер начался с меня, он меня не бросит, даже если разлюбил. Даже если увлекся смешным случайным ребенком. Тим обиделся на смешного ребенка, тем более случайного, но здраво решил, что дележка мужика — сейчас не самая насущная задача. — Кластер? — переспросил он пытливо. Ларцев бережно положил очки на столик и закрыл глаза. То ли собрался спать, то ли ему осточертели здешние виды. — Ты об Осике совсем ничего не знаешь, да? Тим не стал сообщать, что большинство его знаний о Гроссе почерпнуты из сериала «Унесенные магией», где навертели столько жизнеописания и драмы, что он аж не выдержал и бросил смотреть на полпути. — Так и есть, — смиренно ответил он, понимая, что ни в сериалах, ни в Википедии важной правды не дадут. Ларцев, ощутив, вероятно, некоторое неудобство, сел, снял ботинки, аккуратненько, как учат в тихий час в детсаду, поставил их у кровати и снова лег. — Осик — «чистый», первородный маг, один из четырнадцати в нашем мире, — сказал он скучающим тоном. — То есть он родился с силой, которую может давать другим. Каждый первородный собирает вокруг себя кластер, становясь как бы центром солнечной системы. Те, кому он дал силу, тоже могут делиться с другими — если способны достаточно взять. Осик — это генератор, источник, очаг, кормушка. Солнце. Тим подумал о том, что Осик был бы для любящего его Ларцева солнцем, даже если бы не давал ему силу, и что это, конечно, проблема, хоть и не главная сейчас. Ларцев повернул голову набок и провел носом по подушке. — Постель пахнет сиренью, — поведал он задавленно. — Аквилон принес что-то новое, значит, он недавно был у них. Его тянет к создателю, и он уже перестает справляться с тягой. Это очень хорошо. Когда он слишком приблизится, Осик его проглотит и вернет себе все, что так опрометчиво отложил в загашник. Для нас с тобой важно оказаться в этот момент рядом с ними. Чтобы вернуться домой, держись возле Аквилона. Если не считаешь, что сохранный зад дороже. Тим то ли усмехнулся, то ли всхлипнул — он сам не разобрал. Если зад не дороже, если пузырь не убьет, если другие миры не будут хуже и убийственнее этого, если до встречи Аквилона с Осиком в нормальном, своем мире не пройдет еще пара сотен лет! Надо ли вообще возвращаться домой, где прошли сотни лет?! Где уже давно нет ничего своего, даже Демида. Тим не мог полностью соединиться с этой идеей — психика защищалась, отказывалась копать глубоко. Мозг как будто затвердел, стал неподвижным, глухим, бетонным. — Хотел бы я уметь становиться дымом… — сказал Тим бездумно, одним языком, и уже после этого бетон расчертила трещина мысли. — А ты можешь дать мне свою силу? Ларцев не пошевелился и не ответил.