Виновато солнце

Тим почти проснулся от легкого касания. Ласковая рука легла на его бедро и поплыла вдоль тела, неторопливо погладив бок, плечо, шею, затылок. Это было приятно, Тим мурлыкнул и улыбнулся, не открывая глаз, а потом проснулся полностью и заледенел монолитом. Там, где он находился, ласкать его было некому. Аквилон сидел на краю кровати и с видом исследователя лапал Тима одной рукой. Такой теплой и мягкой рукой, что она вполне могла бы принадлежать человеку, причем нормальному. Это было неправильно, как радуга в ночном небе. Тим замер, в звенящем волнении закусив губу. Он боялся сделать что-то, что побудило бы Аквилона сменить эту неожиданную пластинку на более привычную. Дыханием, морганием или неосторожным звуком спровоцировать его на свойственные ему действия. Пусть гладит, пусть возится пальцами в волосах, пусть даже поцелует. Тим ему даже ответит — постарается! Он даже обнимет его и сам прижмется, только бы без жестокости, без насилия и варварства. Без новой боли и новых травм. Но Аквилон заскучал. Сдернул тонкое одеяло, сбросил на пол, порывисто перевернул Тима на спину и забрался между его ног, разведя их пошире и задрав повыше. Тим резко выгнулся дугой и плюхнулся спиной обратно, заворочался, затрепыхался, но без жара, сдержанно. Он боялся ударов, потому что, когда насилуют и бьют — это хуже, чем когда только насилуют. Он мотнул головой по сторонам, разыскивая Ларцева, но того не было видно ни во плоти, ни дымом. А если бы он был здесь, то что бы он сделал? Вступился бы, или как Демид?.. — Ладно, — прошептал Тим лихорадочно. — Я не сопротивляюсь. Делай, что хочешь, только мягче, хорошо? Ты же можешь нормально? По-человечески, а? Как Осик? Аквилон ослабил хватку и Тим сам забросил ноги ему за спину. Осторожно обвил, унимая психованное дыхание, пытаясь расслабиться. Все нормально, с Демидом было не очень больно, потому что без борьбы. С Аквилоном тоже можно пережить, если не устраивать драму и боевик. Если сдаться, то все пройдет быстрее и терпимее. Если помочь уроду, то он меньше сделает сам. Тим сунул указательный палец себе в рот и хорошенько послюнявил. Он считал каждую секунду, боясь, что Аквилон не станет пережидать его телодвижения, но старался не позволять себе суеты. Пылая сухим стыдом, Тим дотянулся до своего входа и медленно ввел в него скользкий палец. Ойкнул и сморщился, потому что там ничего не зажило, но это было меньшим злом. Аквилон ждал его, не мешал. Наверное, ему было интересно. Наверное, он любил новый опыт. Хотел постигать людей. Тим осторожно двигал пальцем в себе, стараясь и растянуть, и не дорвать, и не сорваться. Не заорать, не разреветься, не вмазать сволочи ногами в рожу. Не попытаться вскочить, стряхнуть его, сбежать. Мысленно прося Аквилона только об одном — не спешить. Позволить Тиму помочь себе. Но Аквилон заскучал снова, захотел участвовать, а не только наблюдать. Поднес свой палец к губам Тима, уставился вопросительно и с любопытством. Тим приоткрыл рот и принял палец — пусть так. Они будут осторожно подхватывать игру друг друга. Если Рамиль приспособлен к дрессуре, то, может, и этот тоже? Может, есть какая-то нота, которую они смогут взять в унисон? Тим посасывал палец Аквилона, елозил по нему языком, старался смочить сильнее. Смотрел в глаза, фиксируя движение в них. Вот взгляд заинтересованный, даже чуткий. Вот он становится горячее, опаснее. Вот Аквилон выходит из одного отверстия и входит в другое — медленно, как делал сам Тим. Теперь там два пальца — свой и чужой, и Тиму больно, его ранки тревожатся и снова кровоточат, мышцы напрягаются, дыхание становится неровным, и слезы скапливаются в углах глаз. Но это еще не катастрофа, не нападение. Ситуацию еще можно держать под контролем. Тим быстро вытер слезы свободной рукой, глубоко вдохнул через рот. В горле зародился жалобный стон, но не разросся, не вырвался. Тим слегка двинул задом, насаживаясь, впуская постороннее в себя чуть глубже, и это тоже увлекло Аквилона. Это дало еще немного времени, которое все-таки истекло. Аквилону надоели игры с пальцами, он резко вытащил оба и вломился членом. Мощным толчком, снесшим сопротивление недостаточно подготовленного входа. Тим заверещал, не сдерживаясь, жмурясь до звезд перед глазами. Ему показалось, что член Аквилона порос шипами с их последней встречи. Что внутри теперь драные кровавые лоскуты, которые никогда не заживут, и он умрет от этих ран, даже если его выпустят из пузыря на пригодный для дыхания воздух. Аквилон двигался ритмично, наращивая скорость, и сознание Тима начало заволакивать кружащей мутью неудержимого, как ядерный взрыв, рыдания. А потом что-то произошло. Измученное нутро вдруг стало таким широким, что орудие пытки потерялось в нем, перестав ощущаться. Боль пропала, пропала тяжесть вдавливающей в кровать туши. Собственный крик непроизвольно смолк, как будто голосовые связки рассосались. Исчезли все физические ощущения, как под тем наркозом, который отключает тело, но оставляет сознание. Тим не открывал глаза, но вдруг увидел Аквилона одновременно сверху, снизу и с прочих сторон. Это было даже не видение, а скорее четкое знание, что сверху, снизу и с прочих сторон Аквилон сейчас выглядит именно так. Его недовольное бухтение тоже было скорее не звуком, а знанием о звуке. На раскуроченной, испачканной кровью кровати мучитель остался один, а самого Тима не было нигде, ни в какой из частей этой комнаты. При этом он мог наблюдать комнату, отслеживать все происходящее и не происходящее в ней. Не чувствуя себя, не управляя собой, но сохраняя разум и память. Это были самые невероятные и неописуемые ощущения в его жизни. Аквилон поднялся и лениво поправил штаны. Он выглядел недоумевающим и простодушно обиженным, как шимпанзе, которого обманули наперсточным фокусом. У самой двери стоял Ларцев со сжатыми кулаками и каменным лицом. В правой брови у него белел тонкий седой волосок — Тим теперь мог рассмотреть даже это. — Зачем ты так сделал? — с квадратной в своей простоте досадой спросил его Аквилон. — Верни мальчика. — Я сказал тебе, что не хочу сидеть взаперти, — с тихой змеиной злостью прошипел в ответ Ларцев. — Верну, когда смогу выйти. — А если я тебя убью, он сам вернется? В Ларцеве что-то завибрировало. — Да, — выцедил он. — Но ты меня не убьешь, потому что Осик никогда бы не убил. Аквилон четким решительным шагом двинулся к нему, и что-то завибрировало в Тиме. «Не трогай его, тварь!» — заорал Тим, но звука не получилось. У него не было ни одного из тех органов, что участвуют в создании звуков. Но оказалось, что Аквилон так резво шагал лишь для того, чтобы выйти из комнаты. Ларцев деревянно посторонился с прохода, пропуская его, запер дверь и привалился к ней спиной. По его виску ползла маленькая капля пота, губы подрагивали, дыхание казалось натужным, как будто он пытался дышать через подкладку куртки. Он выглядел плохо, и Тим каким-то образом догадался, что это не из-за страха перед Аквилоном, а из-за пузыря и тесноты, и невозможности «разлететься». Хотя сам Тим чувствовал себя превосходно — может быть, лучше, чем когда-либо. Голод больше не мучил, рот не казался натертым и стянутым от сухости, голова не кружилась от обезвоживания, ничего не болело, не саднило, не жгло. И, самое главное, Тим чувствовал себя в безопасности, даже неуязвимым, недосягаемым. Он был, как дух, поднявшийся над всей возможной дрянью, как облако, которое нельзя ни испачкать, ни поймать, ни оскорбить. Быть дымом — настоящее благословение! Но, видно, Тим этого благословения не заслужил. Он не заметил, как оказался стоящим у кровати — все в той же рубашке, с теми же раздраженными от слез глазами, утопая босыми ногами в том же шикарном ненавистном ковре. — Не хочу! — вырвалось у него. — Сделай так опять, пожалуйста! Ларцев резко оттянул ворот своей водолазки, словно тот его душил, и не отреагировал на Тима. Но Тим не сдался. — Ты сказал, что вернешь меня, когда мы будем в обитаемом мире, где можно выйти из пузыря! — торопливо напомнил он. — Но пузырь на месте! — он ткнул рукой в направлении окна, по-прежнему затянутого пленкой. Ларцев опять проигнорировал его. А к комнате действительно стало душно — Тим тоже заметил. Открыть окно было бы неплохо. Неплохо было бы выйти на улицу, на воздух. Можно даже под дождь. Сердце билось быстро и как-то слабо, в груди шевелился начинающийся кашель, а ступни мерзли даже в ворсе ковра. Тонкий ручеек крови полз по ноге, но это уже не от гипоксии. — Почему мне нельзя быть дымом? — с напором спросил Тим. Ларцев взглянул за него второй раз за время их знакомства — так же всего на миг, пренебрежительно скользнув зрением. — Меня бесят такие визжащие щенки, как ты, — сообщил он безучастно. — Почему ты решил, что я здесь для того, чтобы с тобой нянчиться? Я похож на подтирателя соплей? Тим дернулся, как от пощечины. Но выпад этой вяленой воблы и был пощечиной — словесной. И, наверное, Тим этого наезда не заслужил, потому что никаких утешений вовсе не просил, и даже не звал его вообще-то. — Я делаю только то, что могу, — продолжил Ларцев чертежно-ровно. — Не канючь и не скули. Иначе потом, когда будешь жаловаться Осику на Аквилона, придется жаловаться еще и на меня. Тим фыркнул со всем презрением, что сумел наскрести в своем помятом организме, которому в принципе было мало дела до гордости и прочего высокого, которому бы только попить, поесть и укрыться в надежной норе. Сначала еда, потом гордость — так уж устроен человек. К счастью, ванная оставалась доступной — хоть и без воды, но зато с дверью, которой можно хлопнуть перед тем, как дернуть задвижку. Если б еще не отвратительно большое и чистое зеркало… Тим постарался не задеть его даже краем глаза. Уткнулся в пол и так, уткнутым, добрался до низкой мягкой лавочки у дальней стены и сел на нее. Условия стали очень подходящими для того, чтобы погрузиться в густую кислоту банальных внутренних вопросов. Как такое могло случиться? Почему именно с ним? Откуда столько фантастических гадостей вообще взялось, и почему нормальные люди живут себе нормально, и никакие сказки наяву их не касаются? Никаких у них пузырей, других миров, кластеров, дымов, ходячих магических сгустков, бешеной колючей проволоки, стеклянных бурь. И прочего, прочего, прочего, чего Тим заранее боялся, потому что чуял своими тонкими душевными рецепторами, что навидаться еще придется. А у него дома, в Новоречинске, мать ждала звонка в воскресенье, и могло быть так, что он уже не одно воскресенье пропустил. Тим уткнулся локтями в голые коленки, которые казались уже какими-то тощеватыми, спрятал лицо в ладони и как-то подвис. То ли задремал, то ли утек из реальности в некие подпространственные прослойки, а когда включился, то вокруг потемнело. В длинном окне, тянущемся под потолком через всю стену, виднелись тяжелые бугры графитовых туч, от которых атмосфера делалась сумеречной и гнетущей даже среди дня. — Пузыря нет, — выдохнул Тим, задрав голову к окну. Он чувствовал себя таким ослабшим, что и это движение далось с трудом. И радость в нем получилась полудохлой и зыбкой, словно не так уж важно теперь, что там с пузырем. Словно Тим безнадежно опоздал куда-то. Он неловко поднялся, придерживаясь за стену, и, сгорбившись под тяжестью застекольных туч, побрел в спальню. Как он и предчувствовал, Ларцева там не оказалось. Дверь была заперта изнутри, окно тоже. Ларцев просочился своими молекулами в невидимые щели, как кислород, и исчез. Бросил его одного. Тим покосился на кровать, на смятую несвежую постель. Его тянуло лечь и тоже исчезнуть, наверное, уже навсегда. Тиму казалось, что, если он уснет сейчас, то больше не проснется, но тягу к постели это не отгоняло, а наоборот. Это казалось почти заманчивым. Но ноги почему-то потащились на выход и потащили Тима. Коридор был пуст, лестница тоже. В фиолетовой гостиной никто не валялся на диване, и в остальных помещениях, сквозь которые брели упрямые ноги, тоже не оказалось никого. Тишина стояла такая, словно наступил конец света. Вывалившись из дома, Тим попал не в сад, а на незнакомую равнину, болотно-зелеными и ржавыми пятнами растянувшуюся до горизонта. Холодный воздух казался острым, как будто наполненным микроскопической металлической крошкой. Тело дернул жгучий озноб, зубы застучали, пальцы на ногах поджались в короткой жесткой траве. Тим обхватил себя руками и нездорово качнулся. Дышалось нормально, и это было удачей, но что дальше? Что это за место, где здесь люди? Что это за время? Тим сделал несколько шатких шагов по холодной травяной подстилке и остановился. Впереди и по сторонам не было ничего, к чему стоило бы двигаться. Только бессмысленная гладь, как тысячи состыкованных друг с другом пожухлых футбольных полей. Может быть, с другой стороны дома картинка более вдохновляющая? Тим поплелся вдоль фасада, а глухой холод поздней осени топорщил ветерком его рубашку, всасывался в кожу, в мышцы, нырял в кровь. Фасад шершавился белым облицовочным камнем и тянулся, тянулся. Тим плелся и плелся, и ему стало казаться, что пространство искажено и изогнуто в невнятные нелогичные линии, и что на самом деле он бредет внутри огромной окружности, и путь его закольцован и бесконечен. Эта странная мысль пугала, но не сильнее, чем мысль потерять ключи или забыть дома паспорт перед поездкой. Это ощущалось вполне житейской неприятностью. А потом стены не стало. Она не кончилась, не загнулась в торец, ее просто не стало. Чистый горизонт окружил Тима петлей той ширины, на которую хватило его зрения. Со всех сторон темная пятнистая трава встретилась с темным пятнистым небом. Тим ничего не подумал по этому поводу — он не смог. Он слишком устал от ненормального, оно как будто подменило собой какую-то важную его часть. У него возникло нелепое чувство, будто Осик смотрит на него сейчас, но ни с одной из сторон Осика не было, и в небе его не было, и под ногами тоже.