Виновато солнце

Медальон был пафосным. Из белого золота, с выгравированной лосиной головой, с благородным черным опалом и бриллиантами, тяжелый и крупный. Арсений балдел от него. Обожал держать его в руках, гладить, сжимать, обводить кончиком пальца контуры роскошных лосиных рогов. Медальон вызывал у него нечто схожее с фетишистским возбуждением. — Не облизывай только, — с холодным ехидством догадливо сказал Демид. Он уже почти оделся, оставались только шелковая лента на глазницы и медальон на грудь. Эти две вещи он не любил надевать самостоятельно. Арсений, еще совсем голый, скользнул к нему солнечным лучом и почти с сожалением расстался с предметом страсти. Застегнув на чужой шее массивную цепочку, он активировал медальон беззвучным заклинанием, и спальня окружила Демида, вынырнув из непрозрачной темноты. Новый мир, подаренный Гроссом, был черно-белым и зернистым, как изображение старого телевизора, но Демида это устраивало, он находил в этом какую-то нуарную романтику. Гросс предлагал очки с темными стеклами, но Демид счел это скучным и заказал драгоценную побрякушку. Он тяготел к драгоценному. Такому, как мелкое гладкое тельце, льнущее к нему с трепетом и обмиранием, едва не поскуливая, едва не проседая на размякших ногах. Это тельце было для Демида самым важным и дорогим, дороже шикарной квартиры в столице, возможности посещать самые престижные места и мероприятия, и даже дороже медальона. Арсений дышал ему в жилку на шее так, будто именно из нее получал свой кислород, и это заводило, как чувство всесилия. Это поджигало кровь, как бензин, и отрывало от земли. Вкладывало в руки скипетр и державу. — Там не будет ничего интересного, точно тебе говорю! Эти церемонии — унылый парад старых пернатых бюрократов, тебе на первосентябрьской линейке в школе было веселее, чем там будет, обещаю! Арсений снова затянул эту песню. Чем ближе становилась дата церемонии вступления Гросса в должность, тем чаще и жарче он пел. Демид не собирался туда идти, у него и мысли такой не было, пока этот песец не расплескался своими фобическими страхами перед императорским двором и всем, что с ним связано. Дурачку казалось, что сами камни дворца набросятся на него, мстя за давнее убийство какого-то там плешивого чинуши разбавленных монарших кровей, что своды обрушатся на его бестолковую голову, и вся его еда превратится в яд. — Осик замучился ныть, что не хочет туда идти, но ему придется, а у нас есть чудесная возможность не ходить! — патетично бормотал песец, рвано выдыхая в шею и жамкая лапками рубашку на плечах Демида. — Почему ты не ценишь своего счастья?! Демид сдержанно улыбнулся, сцепляя руки в замок за спиной. — Уж поверь, я очень ценю свое счастье, — мягко сказал он. — Перестань так волноваться. Я приготовил тебе подарок к церемонии, он тебя отвлечет от тревог. Арсений отлип от него, так и не дождавшись ответной ласки, и слегка поджался. Получать подарки он любил, но не мог представить себе той вещицы, что помогла бы загасить застарелый страх. Он дожил до этого дня только потому, что Осик когда-то выторговал его у властей, и погружаться в стаю акул ему не хотелось даже в защитной клетке из Осика. Щекотать нервишки — не его увлечение. Он бы и от столицы держался подальше, если бы Демиду не захотелось жить именно здесь. — Придется выучить кучу всяких правил и реверансов, — пробормотал Арсений, попробовав зайти с другой стороны. — Придворный этикет — страшная штука. А «инаугурация Верховного мага» — это даже звучит, как ритуальная пытка! Там разве что количество волос на твоей голове не регламентировано! И то, пока… Он отошел к комоду с зеркалом, уперся ладонями в крышку и уставился в свое отражение. Волосы отрасли по плечи, а голубая прядка у лица побледнела, предлагая освежить цвет. Хотя, перед этой несчастной церемонией все равно придется закрашивать ее и стричься, чтобы, мать его, было прилично. — Так вот, чего ты опасаешься, — вкрадчиво подначил Демид. — Что тебе будет за меня стыдно? Он уже несколько недель изучал с Рамилем всю эту высочайшую шелуху и ничего сложного в ней не находил. И почтеннейшую публику он изучил с их иерархией, пуговицами и поклонами, а уж с правильно надменной миной он родился, ее и тренировать не требовалось. И не было в его жизни ничего, что он не сумел бы схватить налету. — Впервые вижу парня из маленького городка, который бы так рвался затусить с императором, — тревожно усмехнулся Арсений. — Уверен, что Тим бы ни за какие сокровища в это гнездо чванства не полез! Демид тихо подошел к нему со спины, положил ладони на его плечи и тяжело надавил. Сильнее, чем упоминания Тима, его злили только сравнения с ним. Он помнил брата не лучше, чем кассиршу в магазине рядом со своей прошлой работой, и испытывал к нему столько же интереса. Но почему-то был вынужден периодически слышать это нелепое имя, как будто в нем было что-то важное. — Когда в следующий раз ты о нем обмолвишься, — колючим шепотом начал Демид, склонившись к истыканному аквамариновыми сережками уху, — я засуну тебе в рот кляп на всю ночь. Веришь мне? Арсений прогнулся, не выдерживая тяжести пресса на своих плечах. Руки, упирающиеся в комод, задрожали от напряжения, сердце тревожно задергалось. Он верил, потому что однажды уже провел полночи с кляпом и примотанными к изголовью кровати запястьями, когда разболтался за обедом с кластером и случайно ляпнул лишнее. Иногда Демид вел себя так, что хотелось уйти и никогда не возвращаться, но каждый раз желание переворачивалось со скоростью метеора и преображалось в страх, что Демид уйдет сам. Давление ослабло, и нежные ладони заскользили по коже, вспугивая стайки задремавших мотыльков. Все тело Сени становилось тучкой мотыльков от самой простой ласки, и именно это было настоящей магией. Эта бликующая даже без солнца рябь, бегущая по его душе. Кончик языка со вкусом очертил контур уха, губы мягко пососали мочку — и любая грубость была прощена. Арсений не знал, почему это случилось с ним. Иногда он думал, что это ворожба, но потом вспоминал, что Демид не умел ворожить. Что он даже самостоятельно активировать свой медальон не мог — Осик не принял его в кластер, не дал свою силу. Но Демид сам овладел чем-то другим. — Если для тебя это такая большая проблема, я пойду один, — шелковисто предложил Демид, оглаживая ягодицу одной ладонью, а второй очень медленно спускаясь по животу к паху. — Мне давно не нужна сиделка. Арсений мотнул головой, стремительно теряясь в подхватывающем его темно-красном желании. Оба знали, что они пойдут вместе, но сейчас это показалось чем-то бумажным, не стоящим разговоров. Демид всегда дразнил. Издевательски долго поджигал тело прелюдией, не касаясь самых чувствительных мест, и в итоге мог прекратить все внезапно, так и не приступив к главному, не дав облегчения. Это ожидание, это гадание — даст или не даст на сей раз — доводило Сеню до отчаяния, до спазмов и внутреннего крика. Демид вел себя так, будто ему самому ничего было не надо. Он, как полунебесный благодетель, снисходительно даровал свою милость — порой щедро, порой по капле, а порой только обещал, а потом сбрасывал в холодную лужу и выключал над головой свет. Глядя в зеркало над комодом, Арсений не узнавал себя. Создание за стеклом извивалось в какой-то наркотической ломке, выгибалось с самой распутной пластикой, облизывало губы, как рекламирующая себя проститутка, и не могло поймать свой собственный взгляд. Никогда в своей жизни он не был похож на то создание, никогда не распадался на сотни скоплений нервных окончаний, для которых одно-единственное стремление смывало смысл всего остального. Он знал, что чувства не для него, а он не для чувств, и что плотские развлечения не оправдывают потраченного на них времени. Так было всегда, а потом нагрянула революция. Или это была операция, в которой орган, отвечающий за телесную любовь, заменили донорским, функционирующим совершенно по-другому. Колено Демида развело его ноги шире, но больше ничего не происходило. Только легкие отрывистые поцелуи на шее и на плече, и слабая нездешняя улыбка в отражении. В подобные моменты Демид улыбался чему-то своему, невидимому и непонятному, чему-то, чем он не хотел делиться, во что отказывался посвящать. Его ладонь проплыла к выдвижному ящику, неторопливо открыла его и вынула предмет. Массажную щетку с круглой ручкой, которой он любил расчесывать Арсения перед тем, как использовать ее не по назначению. — Не этим… — взмолился обезумевший от желания Арсений. — Пожалуйста, просто выеби меня нормально! Гладкая деревянная рукоять вошла в него резко и глубоко, одним движением до упора. Проникла легко — после насыщенной ночи он еще оставался растянутым и скользким, и ощущения получились слишком слабыми, они стали продолжением дразнения. Демид продолжал мучить, чтобы еще послушать мольбы. Он не двигал расческу, вынуждая Сеню двигаться самому, и тот принимал правила, понимая, что ничего другого ему могут не дать. Тело взяло разгон, нащупало темп, нащупало угол, но ничего не помогало. Ладонь Сени, потянувшаяся к разрывающемуся члену, была перехвачена и прижата к крышке комода, и это показалось жестоким до слез. — Так было бы слишком просто, — горячо шепнул ему Демид. — Если хочешь кончить, потрудись. Арсений трудился до бегущего ручьями пота и помутнения сознания, но разрядка оставалась далекой, как убегающий горизонт. — Пожалуйста… — бормотал он исступленно. — Не могу больше. Помоги… Щетка с тихим стуком упала на пол, отпущенная Демидом. Ноги измождено подломились в коленях, и Арсений схватился за деревянные торцы, чтобы не осесть на паркет. Слезы жгучей обиды навернулись на глаза. — В следующий раз старайся лучше, — холодно сказал ему Демид и резво, будто вспомнив о ждущем его важном деле, вышел из спальни. Демида ждал утренний кофе. Он любил пить его на широком балконе, с которого тесный, тянущийся к небу город выглядел густым лесом гигантских сталагмитов. Ажурные белые башни невероятной высоты восхищали его своей стройной помпезностью, своим полусказочным величием. Этот город казался созданным магией и напитанным магией, он казался символом силы. В нем не было грязи, грубости и простоты — он был закрыт для тех, кто несет все это. Чтобы попасть в него обслуживающим муравьем, требовалось сдать сложный многоэтапный экзамен, и Демид считал это гениальным решением, надежно оберегающим прекрасный каменный сад от сброда, способного загадить даже рай. Он не сомневался, что сам бы справился с экзаменом без труда, но он не хотел быть муравьем. Каждый должен получать то, что заслуживает. Он знал, что вызывает у Гросса неприязнь, но пока Гросс давал ему блага, неприязнь не имела значения. Что действительно огорчало и выводило из себя, так это заносчивое безразличие его дочурки. Эта дивная сучка даже элементарной вежливостью не пыталась скрывать, что считает Демида пустым местом, и слегка утешало лишь то, что она, похоже, считала пустым местом почти каждого. Его до бешенства интересовали подробности авантюры, которую она провернула, но он знал только то, что возмущенно, в экзальтации стряхивая сигаретный пепел себе на штаны, рассказал ему его глупый песец. Амбициозной дочурке наскучило жить на задворках, она хотела власти и размаха, но Гросс застрял в своей пустоши, как пенсионер на грядках, и она вырвала его из пыли, сфабриковав обвинение в госизмене. Подставила собственного папашу, какова красотка! Гроссу десятилетиями было плевать на свое опальное положение, но теперь он вынужден был защищаться, а значит шевелиться. Он пошевелился так, что сейчас готовился занять пост Верховного мага, а Демид иногда готов был пытать песца каленым железом, чтобы тот пояснил ему, как это вышло. Намного интереснее было бы вызнать подробности у самой сучки, но она даже здоровалась с ним через раз. Удивительно, но кое-что ему все-таки не удавалось схватить налету. Песец вышел на террасу понурым и тихим, и чудесно свежим после душа. Он хотел пройти мимо и сесть за столик, но Демид поймал его за талию и рывком усадил себе на колени. С удовольствием уткнулся лицом в нежный профиль кукольной мордашки, втянул запах курева и рома. Лапулька накатил еще до завтрака — иногда с ним такое бывало. Иногда он до самого вечера питался только крепким алкоголем и сигаретами, но пил понемногу, по ложке, оставаясь на ногах и в уме. К вечеру в такие дни он становился слабым, как сонный воробушек, и головокружительно послушным. Податливым и мягким, как подтаявшее сливочное масло. Покорность, дающаяся песцу легко, заводила Демида значительно меньше той, что хрустела надломом, но разливала озеро весенней нежности в его душе. — Я передумал, — сказал Демид певуче, притягивая песца ласковым объятием. — Мы не пойдем на церемонию. Есть занятия повеселее.