Виновато солнце

Его последним ощущением перед провалом стал холод. До этого было много ощущений — голод, жажда, головокружение, боль, грубость жесткой травы под босыми ногами, усталость, ужас, отчаяние. Было много мыслей, которые выводили на одну — о том, что он здесь умрет. Мысль о смерти в последнее время посещала его так часто, что стерлась от неумеренной эксплуатации, потеряла вес и глубину, стала почти пустым набором звуков в голове. Но продолжала долбить утомительной обсессией. Сначала он старался нагонять себе в голову другие мысли, пытался даже развивать их, разветвлять и множить. Думал и об абстрактном — о доме, матери, Осике, Демиде, любимых фильмах, планах на отпуск, новом велике и даже о ремонте в ванной, который давно хотел. Думал и о насущном — съедобны ли те сморщенные рыжие ягоды на страшноватом корявом кусте, и если да, то почему их не склевали птицы. О том, почему вода в озерце желтоватого цвета и сладковатая на вкус. Есть ягоды он не стал — решил, что от голода они все равно не спасут, а добавить неприятностей могут, а отказать себе в воде не смог. Наверное, он бы попил из этого озерца, даже если бы вода была глазастой и говорящей. Он долго шел, хотя освещение не менялось, ночь не наставала. Просто в этом мире какие-то бесконечные сутки, далекие от земных. Пейзаж оставался тем же — пожухлая трава, готовая уйти под снег, плоская, как стол, равнина, темные тучи рыхлыми комками. Изредка — куст или озерцо. Изредка из туч вываливались крупные холодные капли. Тим высовывал язык посильнее, пытаясь ловить их, но они всегда падали мимо. На плечи, на лоб, один раз прямиком в глаз. Глаз сразу заломило, как будто капля была из металла, а не из воды. Тим делал перерывы — сначала просто посидеть, потом и полежать. Перерывы становились все дольше, поднять себя и продолжить идти было все сложнее. Однажды он очень ясно понял, что больше не встанет. Это было похоже на завершенное дело, закрытый гештальт. Как будто он прошел ровно столько, сколько должен был, миссия выполнена, и теперь можно спокойно лежать. К этому моменту у него не осталось ни мыслей — абстрактных или насущных, ни страха, ни отчаяния, ни надежды. Даже голод пропал. Боль он уже не замечал, грубость травы и однообразие пейзажа — тем более. Ловить языком капли не пытался. Единственное, чего ему хотелось, это согреться, но даже во сне, похожем на лихорадочный бред, вездесущий холод мучил его, пронизывая насквозь, не слабея и не сдаваясь. Только холод не признавал завершение миссии. А потом налетел ветер. Тим чувствовал его каждым сантиметром тела, потому что больше не лежал на земле — он был в воздухе. Ветер был ледяным, пронизывающим, стегающим, кусающимся, он как будто пытался втиснуться между кожей и внутренностями и отделить кожу, сорвать ее, как шкурку с вареного помидора. Тима болтало, качало, ветер размахивал им, как мешком с сеном, но держал крепко, не ронял. Тим ждал удара об землю, когда вихрь ослабнет и отпустит его, но удара не было, как не было и опасных рывков вверх-вниз. Его что-то несло, он был чему-то нужен. Ему снилось много снов. Они ломились в него, отталкивая друг друга, обрывая друг друга, наползая друг на друга и перемешиваясь образами. Это были не сюжеты и не эпизоды, а куски страхов. Поезд, несущийся с горы к обрыву. Самолет, горящий в небе и роняющий фрагменты на пустую площадь ночного города. Бешеный фантастический зверь, долбящийся в хлипкую дверку. Шатающиеся и выпадающие зубы, сыплющиеся изо рта и застревающие в горле. Лицо, утыканное вбитыми в него гвоздями. Раньше Тим не видел подобных снов, а сейчас они все стали такими. В них во всех метался холодный ветер с запахом близкой зимы, свистело в ушах, хлопали огромные крылья, нещадно болели плечи, в которые впивалось что-то острое. Очень хотелось пить, рот как будто сурово натерли колючим шерстяным носком. Во сне Тим ел песок в бескрайней ржавой пустыне — глотал, давился, кашлял, перетирал его зубами, которые снова шатались и собирались выпасть. Черные жирные паучки на коротких лапках сбегались к нему отовсюду, образуя стремительные лохматые ручейки. Ручейки щекотно неслись по его телу, стягиваясь к голове, втекая в приоткрытый рот, и Тим давился уже ими. Хрипел, кашлял и не мог остановиться. Паучки становились твердыми в горле, превращались в колючки. Боль в горле стала изводить Тима наравне с холодом и жаждой. А потом стало тепло. Злобная беснующаяся стужа сменилась неподвижным сухим жаром, уютным, как духовка с пирогом. Тим улыбнулся спросонья, подумав, что мать с утра печет его любимый курник с картошкой. Самое лучшее утро воскресенья — то, в котором есть свежий горячий пирог, сладкий чай со сливками, ленивые редкие снежинки на фоне белого неба, махровые носки и перспектива долгого дня в скрюченной позе за игрой. Счастье такое нежное и легкое, как пушок цыпленка, такое внутреннее, свое, настоящее, которое хочется запереть в бутылку и спрятать в шкафу под тряпками, чтобы потом доставать и нюхать, прикладываться по чуть-чуть, возвращать. Горло по-прежнему болело, ободранное, воспаленное и как будто растрескавшееся, озноб дергал и жег кожу, легкие содрогались и рвались кашлем, но теперь все это казалось не слишком значительным, переданным в другие руки, доверенным тому, кто знает, что с этим делать. Тим больше не был потерянным среди пустых убивающих горизонтов. Тим с удовольствием потянулся под мягким, как фланель, одеялом и открыл глаза. Он увидел высоту и простор — потолок был где-то далеко и казался крышкой плетеной корзины, сквозь прутья которой проглядывало уже знакомое, осточертевшее бугристое темное небо. Разочарование жестокой плеткой стегнуло мозг. Ни дома здесь, ни воскресенья, ни курника, ни матери, и Тиму не тринадцать лет. Он по-прежнему один в страшной сказке, из которой сам не выберется, и в которой сам не выживет. У него по-прежнему избитое и изнасилованное тело, измученное голодом и нервами, и насквозь простуженное, расплавленное температурой и отравленное воспалением. Он провел языком по зубам, они все оказались на месте, и это стало уже каким-то утешением. Подтянул к подбородку одеяло, которое было совсем тонким, но почему-то грело, как мощное пуховое. Повернул туманную пустую голову направо, потом налево, и увидел глубокую керамическую миску, стоящую рядом. Собрав силы по закуткам, кое-как приподнялся на локте и заглянул в нее. Сразу рухнул обратно и застонал от злости и горечи. В миске была жидкость, а он не смог попить — слишком трудная задача. Далекий дырявый потолок закружился, зашатался и пропал. Тим оказался стоящим на доске, которая неслась со скоростью самолета сквозь черный космос, напичканный зависшими в воздухе глыбами-островами, и каждую секунду казалось, что Тим сейчас столкнется с глыбой и разобьется, но столкновения почему-то не случалось, зато впереди сразу вырастало новое препятствие. В животе вибрировал страх, ноги тряслись и подгибались, доска уходила из-под них рывками вниз и в стороны, и до истерики хотелось позвать на помощь, но горло было наглухо забито колючками. Тим завопил какой-то другой частью тела — может, сжатым спазмом желудком или заполненным глиной черепом — и его услышали. Что-то живое осторожно коснулось его плеча, и стремительный полет прекратился. Пространство замерло, сделалось горизонтальным, упругим и держащим. Тим снова просто лежал. Неизвестная сила бережно приподняла его голову под затылок и приставила кромку миски к губам. Прохладная жидкость, немного кислая и свежая, медленно потекла через колючки, шевеля их и делая еще больнее, но совершенно точно спасая. Тим сразу полюбил ту силу, что пришла из ниоткуда и поймала его. Он захотел спрятать ее часть в бутылку, чтобы потом, когда накатит тоска и нападут проблемы, выкопать из тряпок в шкафу и вдохнуть, вспомнив. Но открыть глаза и посмотреть на своего внезапного друга он отчего-то не решился и, напившись, снова уснул, на этот раз спокойнее, без мельтешащих кошмаров. Теперь ему ничего не снилось, и никакие ощущения тела не прорывались в сон, как будто он растворился в вакууме и пропал. Когда ощущения тела и попытки мысли вернулись, Тим снова лежал под фланелевым покрывальцем на упругом матрасе. Снова смертельно хотелось пить, и он, приложив усилия, сумел добраться до жидкости в миске самостоятельно. Напиток был неузнаваемым — что-то похожее на компот из кислых ягод и освежающей травы, но вкус совсем незнакомый, без единого привычного оттенка. Горло болело заметно меньше, и в голове было яснее, она уже не казалась глухим воспаленным комком сырой глины. Под покрывалом Тим был весь мокрый, рубашка противно облепляла его, и, приложив еще усилия, он избавился от нее. Вяло отбросил ее в сторону и завернулся в покрывало плотнее. Попробовал осмотреться, но глаза ломило от движения, а под черепом подскакивали и били в лоб стальные шарики, поэтому Тим решил отложить исследование пространства на потом. Он успел заметить, что стены здесь такие же плетеные, как потолок, и что они гораздо ближе потолка. Жилище было похоже на трубу — нечто скругленное, не слишком просторное в диаметре, но очень просторное в высоту. Весь пол оказался матрасом — тем самым, на котором Тим лежал — пружинистым и мягким матом с приятной бархатистой поверхностью. Никакой мебели не было, и вообще не было никаких предметов, кроме тех, что дали Тиму — покрывала и миски. И его сброшенной рубашки, влажной и вонючей, и вызывающей очень плохие воспоминания. Тим решил, что больше ее не наденет, и лучше будет ходить завернутым в эту замечательную ткань, которой укрыт. Через какое-то время Тим понял, что утомился лежать и медленно, неуверенно поднялся вместе с покрывалом, кое-как закутавшись в него. Слабость была ужасной, но он без всяких сомнений был жив, и это радовало. Он осторожно прошелся вдоль стенки, ведя по ней пальцами, но не решаясь опереться. Стенка казалась хрупкой и шаткой, как будто свитой из соломы. Сквозь нее можно было видеть пасмурный сумрак ненавистной равнины, и домик должен был продуваться всеми ветрами, но не продувался, оставаясь теплым и сухим. С понимающим спокойствием Тим подумал, что это, очевидно, магия, и решил больше не забивать этим голову. В домике он не заметил ни окон, ни дверей, и это тревожило. Тиму нравилось чувствовать себя защищенным, но не нравилось подозревать себя пленником. Пленником он уже был — совсем недавно. А может и давно — тут не разобрать. Начал возвращаться голод, и это тоже тревожило, но не очень сильно, ведь, если ему дали попить, то дадут и поесть. Главный вопрос — кто. Кто его внезапный друг? Очень быстро Тим устал ходить и снова лег. Сон сразу слизал его, унес в зыбкую мутную даль, в благодатную бессмысленную невесомость. Очередное пробуждение ударило по сердцу теннисной ракеткой, едва не выбив его из груди и не отправив за тридевять земель. Рядом с Тимом сидело… оно. Существо. Внезапный друг, неведомая сила, поймавшая его в космосе среди глыб-островов и вернувшая в безопасную статичную постель. Или, может, это было какое-то другое существо, пришедшее просто поглазеть. Когда Тим подскочил и жалко вскрикнул в испуге, оно отпрянуло и издало горловой звук, что-то среднее между мурлыканьем и коротким высоким стоном. Интонация этого звука показалась Тиму растерянной и вопросительной, и, может быть, немного обиженной, но вроде бы не агрессивной. Тим сел, на всякий случай отодвинувшись от существа подальше, уперся одной ладонью в пол за спиной для устойчивости, а вторую выставил перед собой для обороны. Для защиты своего личного пространства. Сердце продолжало бесноваться, но скорее по инерции — по-настоящему страшно Тиму не было. Создание, сидящее в шаге от него и неотрывно на него глядящее, показалось ему… милым. У него была вполне человеческая голова, только немного удлиненная затылком и безволосая. Огромные глаза — вертикальные овалы, красновато-коричневые и прозрачные, как чай в стеклянном чайнике, смотрели с тихим весельем и долей робости. Очень тонкий нос, похожий на защип на тесте, взволнованно трепетал узкими ноздрями. Маленький рот без губ был похож на свежий порез. Кожа цвета поля созревшей ржи казалась велюровой, шелково-ворсистой — не пушистой по-животному, но и не гладкой по-человечески. Гуманоидное тело было изящным и легким на вид, как у мультяшной феечки, и совсем голым, если не считать ворсинок «велюра». Тим простодушно рассматривал его — с плоской груди опустился взглядом к округлому животику, потом еще ниже, к паху, где не нашел никаких половых признаков — ни мужских, ни женских. На этом моменте Тим спохватился и резко поднял взгляд к лицу существа, но то не показалось ему ни смущенным, ни возмущенным беспардонностью разглядывания. Мозг Тима, совсем недавно бессильный и уплывающий, вдруг расшевелился мыслительным процессом. У существа нет губ и сосков — значит, это не млекопитающее. Его недавние касания были теплыми — значит, не рептилия. Птица? Но перьев и крыльев тоже нет. Кто же ты, милашка? Судя по использованию каких-то вещей — существо разумное. Может, цивилизация здесь не достигла высот развития, но какая-то точно есть. И точно есть магия, потому что в соломенном домике без отопления, стоящем посреди предзимья, не может быть так тепло. На этом Тим устал размышлять и потер тяжелые налитые виски. А существо улыбнулось — рот-порез из ровного стал дугообразным, как половинка обруча. И это показалось Тиму таким чудесным, что он заулыбался сам. А потом наступил праздник. Бархатное создание с пузиком и чайными озерами глазищ отошло немного в сторонку и вернулось с миской еды. Это были какие-то влажные мягкие зернышки вроде ячменных, вперемешку с желтыми ягодками и плоскими семечками — каша! Тим влип в еду ошалевшим взглядом, как в невероятное полярное сияние или самый фантастический во вселенной восход, затрясся и захлебнулся в немом восторге, подорвался и выхватил у друга из рук миску, и отключился, и пришел в себя только заметив пустое вылизанное дно. Уже после этого заметил ложку, которую ему протянули и так застыли, протягивая. Вкуса каши Тим не воспринял, как и того, что весь заляпался и усыпался ею, пока загребал ее пальцами и выскребал остатки в рот через край. Теперь ему стало не то чтобы неловко от своего несдержанного дикарства, но слегка беспокойно и жутковато, потому что существо глядело на него очень серьезно, с явным раздумьем, как будто оценивало и на основе оценки выносило вердикт. Этот взгляд категорически не шел потешной плюшевой лапушке, и у Тима возникло странное ощущение, как будто через глаза создания на него смотрит кто-то другой, совсем не такой милый. Тим собрался уже по привычке послать в поход свое дурацкое воображение, но не успел. Существо встрепенулось, оглушило хлопком вдруг появившихся огромных крыльев, ослепило ядерным грибом малинового света, окатило хлестким ветром и исчезло в какой-то незаметной с пола двери под самым потолком.