Виновато солнце

Осик стоял под высоким вязом, упираясь лопатками в грубый бороздчатый ствол, и смотрел на столпившиеся в луже бурые листья. Парк был старым, запущенным, совсем брошенным. Его редеющие кроны льнули к набухшим тучам, битые дорожки жадно собирали в свои ямы дождевую воду и прочее, что падало сверху, сломанные скамейки светили щербинами. Фонари не горели, и ранние пасмурные сумерки обещали быструю и густую темноту, но Осик решил, что темноты не будет. Он сам редко заходил в созданные собой локации, предпочитая настоящее, но сейчас его потянуло в подобную атмосферу размокшего увядшего запустения, а создать такое место гораздо проще, чем найти. Здесь все было ровно так, как ему хотелось. Запах раскисшей прелой флоры и влажной земли, еловая свежесть холодного воздуха, безлюдная тишина и придавленный серый свет, делающий картинку бархатистой. Впрочем, старался он не для себя. Лер сидел на скамье, обращенный своей прямой надменной спиной придворного офицера к вязу и к Осику, и так гармонично вписывался в ландшафт, что хотелось сфотографировать его для открытки. Лер любил романтику осеннего отчуждения, хотя никогда не говорил об этом словами. Они остались наедине всего во второй раз после поглощения Аквилона. Первый раз получился таким неловким и мучительным, что оба долго не решались повторять, да и суета закрутила. Суета закрутила Осика, а Лер не делал движений навстречу сам. Он предпочитал сидеть с самым неприступным и незаинтересованным видом и ждать. Беззвучно-поэтичная меланхолия обернула Осика мшистой простыней, и он почти расслабился. Он почувствовал себя горой, вокруг которой бегут реки, строятся и сносятся города, рождаются и умирают эпохи, а она стоит себе, не шелохнется, равнодушная к единичным самоуверенным скалолазам. Он и был такой горой, но по-настоящему этого никто не понимал. Все считали его кто ресурсом, кто угрозой, кто покровителем, кто шутом. Лер считал его солнцем, что, кстати, не так уж лестно с учетом ларцевской любви к пасмурной мути. Осик оправдывал ожидания каждого — ему было не жалко. Кира сделала его своим тараном, которым снесла каменный порядок, но ему и тут было не жалко. Тем более что она вернула ему его полную силу. Он не подпускал ее к содержимому своей головы, но она разыскала Аквилона и из его хилого неразвитого мозга запросто вынула правду о том, что случилось в Стограде в тот памятный день полвека назад. Благо, сокрушаться из-за прошлого не в духе Киры, и обошлось без ахов и прочего «как ты вообще с этим живешь?». Когда ты виноват в гибели своего города, своего кластера и своих отношений — как с этим жить? Осик искренне радовался тому, что Кира его об этом не спросит. Она навестила его в казематах — деловитая, жесткая, резкая, как бывалый политик, явившийся проинспектировать разработку своей предвыборной кампании. Комната для свиданий прослушивалась, поэтому они не разговаривали, а просто сидели за приколоченным к полу столом и смотрели друг на друга. Чтобы транслировать ему информацию, ей не требовалось приходить. Она могла это делать на любом расстоянии, но, наверное, ей казалось, что тогда он обвинил бы ее в трусости. Она хотела сообщить ему свой план, глядя в глаза. Осику ничего не стоило поглотить Аквилона, вернув себе силу, которую сгоряча ему отдал, но для этого нужна была встреча, а фантом сбежал из мира. Когда он вернулся, встреча стала реальной, но труднодостижимой, ведь исчезать фантом не хотел. Но он был частью Осика, и знал, что погибнет сам, если погибнет создатель, поэтому приманить его можно было, создав для Осика угрозу. Чтобы болванчик бросился спасать. Это было первым, о чем подумала Кира, заглянув в зачатки разума Аквилона. Вторым, о чем она подумала, было грамотное применение воссоединения. После стоградской катастрофы кластер лишился веса, и Киру, в отличие от Осика, это категорически не устраивало. Ее душа жаждала развернуться и воссиять при дворе, и здесь было два варианта — сменить власть и сменить отношение власти к кластеру. Кира была готова и к первому, но второе сочла более рациональным. Правда, пока на Осике стояла сдерживающая печать Верховной магессы, он не мог ни поглощать фантомы, ни впечатлять венценосцев. А избежать печати не было возможности, ведь, пока двор не нападет на Осика, Осик не нападет на двор, а значит, ничего не изменится. Кире требовался повод, чтобы расшевелить болотце, и она его создала. Устроила встречу Аквилона с вражеским шпионом и слила «компромат» имперским безопасникам. Зная, что характер помешает папашке молча проглотить оскорбление и остаться сидеть под пнем. Теперь ее заржавевшее без дела, завалявшееся в пыли Пустоши орудие стало готово к применению морально, но не готово физически. В комнате для свиданий Осик саркастично ухмылялся, переводя ее формулировки на свой язык. И он, в целом, принял ее затею (потому что принимал ее саму), но кое-что его всерьез обеспокоило. Кира рискнула использовать ненадежный, непроверенный ресурс. — По-хорошему, стоило бы тебе карманы вывернуть! — энергично высказался Осик, отлипнув от ствола вяза. — Кто знает, чего ты там натаскал из неизведанных далей! Перепрыгнув через жидкую кашицу грязи, он чуть поелозил подошвами по асфальту, обтираясь, и плюхнулся на скамейку рядом с Ларцевым. Тот едва заметно дернулся, как будто задавив в зародыше порыв отодвинуться, и промолчал. Аквилон принес откуда-то очень загадочную иномирную штуку, которую отчаянная Кира не преминула использовать. Штука сыграла ключевую роль в ее игре, устроив жуткий магический переполох во дворце и столице. К иномирным артефактам у нас не привыкли, и Верховной магессе пришлось привлечь Осика к спасению ситуации и возвращению порядка. Ей пришлось снять с него печать. Кира выжала из Аквилона максимум, и Осик восхитился ею сильнее, чем обиделся на нее, хотя осадочек, конечно же, остался. Но прохиндейской стервой Кира стала очень давно, и из осадочков скопился толстый слой, так чего уж теперь? — Зачем ты согласился? — спросил Лер тоном холодного ветра, шевельнувшего ржавую листву в макушках деревьев. Спросил так, как только он один умел, и у Осика кольнуло в груди от узнавания. Осик забыл этот тон. Забыл эту полупрозрачность, полубесплотность, прохладную туманную ненавязчивость. Ларцев был дымом еще до того, как стал магом и получил свою способность. Всегда умел растворяться, теряться, перемешиваться с тишиной и нести ее в себе. Они были знакомы с детства, вместе выросли — балагур и флегмат, танец и сон. Равновесие, которое они вдвоем держали, продолжалось слишком долго. Лер был слишком близким, чтобы теперь, через полвека порознь, просто вернуться на свое прежнее место. Как вести себя с ним, когда он явно ждал чего-то, что безнадежно сломалось их фантасмагоричной разницей во времени? Осик понимал, что по-старому не будет. Он долго жил раненым после расставания, потом долго жил поправляющимся, а потом стал способным искрить на других людей. У него были влюбленности и отношения — не похожие на любовь к Леру, как кристалл соли не похож на алмаз, но все-таки это была его жизнь, вполне здоровая и настоящая. — Тебе не нужен этот пост, — продолжил Лер из застывшего тумана, своего излюбленного убежища. — Ты устанешь. Осик выводил на асфальте стрелочку носком ботинка и кусал нижнюю губу. Со стрелочкой он старался, а губу терзал безотчетно, не замечая. — Кто, если не я? — буркнул он после короткой паузы. — Маша в немилости, и немудрено — не сумела справиться с подброшенной из другого мира бомбочкой, стыд-то какой! Почти четыре сотни лет Верховная, и тут такое! Подумать страшно, какая бездарность веками отвечала за магическую безопасность Империи! А первородные маги вообще-то по полям не разбросаны. Если не Маша, то либо я, либо тот невоспитанный хрен с полуострова, либо какой-нибудь иностранец. Ты хочешь хрена? — Мне плевать, — сухо отозвался Лер. — Я не хочу, чтобы ты столько на себя брал. Тебе это вредно. Он вдруг поднялся и пошел по дорожке — не быстро, но и не так, как прогуливаются в парке. Осик не понял, предложили ему пройтись по аллеям или просто свалили, не прощаясь. Не разобрал, должен догонять или нет. В размышлениях об этом он почти догнал и притормозил за обтянутой плотным черным свитером спиной. Вполне осознанно схватил за напряженный локоть, остановил, развернул. Лер был обычным. Не противился, не делал резких движений, не смотрел в глаза. Не приближался, но ждал, что к нему приблизятся. — Осик, ты забыл, почему снес Стоград? — спросил он принужденным, продавленным через жесткое металлическое сито голосом. — Забыл, что с тобой делает твоя полная сила? Я столько старался тебя уравновешивать, столько принимал, но тебе не хватило. Ты все равно взорвался, как ядерный реактор, помнишь? А теперь что? Теперь я тебе не нужен. Помолчи, не открывай рот. Я вижу, что ты ко мне остыл. Кого ты будешь трахать по три раза на дню, чтобы не взорваться? Вернее, чтобы отсрочить этот момент. И почему я должен это наблюдать? Когда ты урезал свою силу и запер себя, это было правильно. Это было сгоряча, но мудро. Я понимаю, что тебе было паршиво эти полвека жить половиной, что потребность быть целым — это просто природа, что ты не мог от этого отказаться, когда выпал шанс, но, пожалуйста, откажись хотя бы от должности. Ты все это не вытянешь, Осик, не удержишь. Даже если я буду с тобой — не удержишь, а меня не будет. Он выплеснулся и как-то истончился, стал еще серее и прозрачнее, хамелеоном слился с сумеречным монохромным парком. Осик выпустил его локоть и отступил на шаг. Зерно истины в словах Ларцева было — вообще-то, целый мешок зерен. Магический ураган уже начинал подвывать внутри — Осик чувствовал. Теперь шутливыми спаррингами с Марком не отделаться, нужен суровый трах с суровым магом, и чем чаще, тем лучше. Но услышать все это было… колко. Лер не верил в него, и это оказалось довольно обидно. — Слушай, у меня ребенок насвинюкал, я должен прибраться! — воскликнул Осик, всплеснув руками и даже притопнув для выразительности. — Эти чудища из артефакта, которые разбежались по столице, они же мандец жуткие! Ты ведь их видел! Они страшнее многоножек и проктологов вместе взятых! Кто будет загонять их обратно в коробку? Кто будет разбираться, что это за явление такое, и каких хулиганств оно успело у нас наворотить? Неизученная иномирная магия — это тебе не кластерная бытовуха, милый! Мне нужны полномочия и ресурсы для серьезной работы. В конце концов, в этой заразе ведь тоже я виноват! Ты обвиняешь меня в безответственности, при этом запрещая брать на себя ответственность. Логика, ау? На самом деле, почти все неведомые создания уже были пойманы и заперты, что не отменяло ни множества других задач, ни потребности страны в толковом Верховном маге. Быть которым Осик совершенно не хотел, но считал своим долгом. В детали конфликта Марии с правительством он не вдавался — там явно было что-то кроме неудачи с артефактом. Скорее всего, артефакт стал предлогом, возможно, долгожданным. Кира самую малость подтолкнула старушку, та и грохнулась. А место, которое она освободила, пустым быть не должно. Это как оставить тело без кожи. И потом, арест, печать, казематы — это дикое оскорбление. Отмыть свое имя от такого плевка можно только возвеличиванием! До суда они держали его в камере, похожей на грузовой контейнер, и в сортир водил конвоир по расписанию. На суде был целый табун журналистов, и толпа безумных патриотов свистела под окнами. После появления Аквилона, застуканного за трепом со шпионом, обвинения были официально сняты, но он этого не забудет. Не простит ни Кире, ни правительству, ни патриотам. — Я создам новый кластер, — сказал Осик спокойно, рассматривая зыбкий намек на свое отражение в очках Ларцева. — Наберу толпу народа, выберу самых жадных. У Марка двадцать тысяч солдат, которых он кормит мной, я приму еще компашку таких марков. Буду сорить силой, как самый оборзевший мажорчик — папкиными деньгами! Сбрасывать излишки энергии можно не только через член! Попробуй поверить в меня, Лер. Мне это все еще важно. Ларцев втиснул ладони в узкие карманы джинсов и блекло кивнул. Кивнул так, что сразу стало ясно — не поверил. *** Проникнуть в квартиру Ларцева было бы несложно, но Осик туда не хотел. Квартира была неуютной, необжитой, голой. Ларцев снял ее в первые дни после возвращения, в одном из крупных городов на востоке страны — далеко и от Пустоши, и от столицы. Не захотел ни оставаться в доме Осика, ни селиться поблизости. Его мало интересовал комфорт, не говоря об убранстве, поэтому к выбору жилища он подошел безобразно разгильдяйски. Минимум мебели и исправно работающий душ — это все, что ему требовалось. И более-менее сносная шумоизоляция. Осик не любил бездушные пространства, поэтому создал еще одну локацию и снова сдернул Лера в нее — на сей раз спящего. Аккуратно переложил с чужой расшатанной кровати на большое покрывало, расстеленное на мягком песке. Это был ласковый летний вечер сразу после заката, песок еще не остыл, а половина луны уже бледно проступила над лениво трущимся о берег морем. Осик недолго думал над выбором темы локации — ему было не до того. На самом деле, еще часок промедления, и ему отлично сгодилась бы та унылая кровать. Сила, лютующая в нем, гоняла кровь, жгла кожу, звенела в ушах, отплясывала в сердце. Грудь разрывалась от этого пляса. Дыхание получалось слишком шумным, частым, почти загнанным, и Осик пытался его чуть-чуть усмирить, потому что усмирить дикие мурашки и животную дрожь он никак не мог. Ларцев не проснулся от перемещения, но проснулся от этого дыхания. Взглянул расширившимися глазами, быстро отвел взгляд и не шелохнулся. В его глазах растеклось что-то густое и тревожно-острое, похожее на боль от проникающего ранения, а еще там было понимание. Он встречался с этим очень-очень много раз. В такие моменты Осик сам себе казался кем-то вроде оборотня, а как он выглядел для Ларцева, они не обсуждали. Одежда как будто разъедала ставшую сверхчувствительной кожу, и Осик срывал ее в неистовстве, близком к азартной ярости. Челюсти сжались в спазме, зрение ослабло и расфокусировалось, в животе лопнул пузырь с кипятком. На Ларцеве были только пижамные штаны на резинке, и больше никакой одежды — удачно. Штаны стащились легко, оставшись неповрежденными. — Смазка есть, не волнуйся, — огнем выдохнул ему в ухо Осик. — Я себя контролирую. С трудом, но еще могу. Лер вместо ответа развел согнутые ноги и запрокинул голову, устремившись взглядом в пустой простор пляжа. Ни обеспокоенным, ни желающим он не выглядел, а выглядел скорее затаившимся и сосредоточенным. Как будто прислушивался к чему-то или считал в уме. Но горячий язык, влажно проплывший через его кадык и подбородок к губам, все же пустил по телу живой пронизывающий импульс. Быстро очертив кончиком языка контур плотно сжатых в недоверии губ, Осик понял, что это максимум прелюдии, на который он сейчас способен, и нетерпеливыми хлопками разыскал в кармане сброшенных штанов маленький тюбик. Входил он вроде бы медленно, но болезненное шипение Ларцева намекнуло, что не очень. Осик подсунул ладонь под его затылок, повернул лицо к себе и крепко прижался к нему своим. Где чья дрожь, он плохо различал, но чувствовал, как его хотят сквозь нежелание хотеть. Сдавившая его пылающая теснота подвела превращение в оборотня к кульминации. От тяги закусить упругую плоть заныли зубы. Осик отдернулся от лица Лера и вгрызся в свою руку, упирающуюся в покрывало. Мучительная ломота в челюстях немного откатила, а Лер подался тазом ему навстречу, подхватывая темп — то ли входя во вкус, то ли стремясь закончить с этим поскорее. Добравшееся до Ларцева возбуждение было похоже на лихорадку — нечто колотящее против воли, мучающее тело, но отпускающее разум. Он был слишком узким и напряженным, не настроенным, но отзывчивым и открытым. Лавовый шторм внутри Осика его не пугал и не отталкивал, но осознание, что это другое желание, скребло душу стальной теркой. То, что происходило, было не вполне сексом и совсем не любовью. Это было борьбой с побочным эффектом, с обратной стороной силы Гросса.