Виновато солнце

Старый город был колоритным. Узкие ломаные улочки, стиснутые неровными каменными стенами, казались вырубленными в скале тоннелями. Дома перетекали один в другой, кое-где разделяясь трещинами проулков. Дорога становилась то лесенкой с покатыми, стертыми от времени ступенями, то кочкастой разбитой горкой, то внезапным, влажным от постоянной тени тупичком. Здесь не было ни машин, ни трамваев, ни громоздкой рекламы — они попросту не вмещались. Серые шершавые кварталы почти остались в тех древних веках, в которых возникли. Место привлекало туристов, поэтому на глаза попадались то смятая пластиковая бутылка, всунутая в зазор между камнями, то брошенный пакет из бургерной, то чей-нибудь автограф, намалеванный фломастером или нацарапанный гвоздем. Народ толпился здесь, едва не застревая, едва не проталкиваясь бочком. Худшего места для прогулки Ларцев не мог выбрать. От тесноты у него ломило кости и суставы, колотилось сердце, он почти задыхался, покрытый испариной и бледный. Ему показалось, что пыточные коридоры его отвлекут, и это было потрясающе глупо. Теперь он мечтал перекинуться в дым и улететь, но нервировать этим зрелищем прохожих не считал себя в праве, потому, собрав волю, пробирался дальше в человеческом теле. Скоро лабиринт должен был упереться в море, и предвкушение этого момента помогало переставлять ноги. Распахнувшийся вдруг простор обрушился на него мегатоннами кислорода и соленой свежести. Хвостик городского ущелья оборвался невысоким булыжным приступком, с которого Ларцев спрыгнул на широкую полоску гальки с клочками подгнивших водорослей, с осколками ракушек и завершающими штрихами вездесущих пластиковых бутылок, окурков и подсолнечной шелухи. Море было похоже на потемневшее от неухоженности серебро, и тусклая рыхлая муть лениво сползала в него с неба на горизонте. Ларцев подобрал несколько холодных камушков и стал медленно тереть их между ладоней. На просторе он сразу почувствовал себя здоровым и сильным, и совершенно не заслуживающим своего омерзительно незадачливого, убогого положения. Он почувствовал себя несчастным, и это унижало его до скрипучей злости. Он специально выбрал город, в котором никогда раньше не был, чтобы не сравнивать. Чтобы по возможности обойтись без кусков «тогда» и «сейчас», попадающихся на каждом шагу. Старый спальный район, в котором он поселился, тоже застрял в своей эпохе. Увяз в ней унылыми оштукатуренными ящиками домов, тоскливыми огромными окнами школ, заросшими карагачем и бурьяном пустырями. Конечно, затея не выгорела, быстро расписавшись в своей наивности. Ларцев не чувствовал себя вернувшимся. Кира и Марк встретили его, как родного, но это была минута обмана. Неважно, какой торговый центр построили на месте знакомого парка, в какие высоченные деревья выросли вчерашние прутики по пояс, и как изменился дизайн машин. Можно было не бежать от неузнаваемого знакомого в чужой город, потому что всё в этом мире теперь одинаково чужое. Даже Кира и Марк, даже Осик. Особенно Осик. Жить без него Ларцев не умел, потому что не пробовал. Вокруг этого солнца он вертелся с раннего детства, однажды ненадолго отлучился, утащенный Аквилоном, но и там, в сменяющихся, как картинки за окном поезда, мирах, он вертелся вокруг Осика — мыслями. Желаниями, фантазиями, снами, фантомными прикосновениями, воображаемыми запахами, отзвуками голоса и смеха в голове. На самом деле, Осик был центром не кластера, а самой вселенной. Фундаментом самого бытия. Идея существования без него не умещалась в Ларцеве, но он упрямо подступался к ней, подтягивал ее к себе, пытаясь принять и постигнуть. Жизнь стала казаться ему неподъемным камнем, привязанным к шее. Бессмысленным и ненужным камнем, но сбросить его нельзя, можно только волочь по земле за собой, пока не выйдет время. Кластерные маги живут очень долго, но все-таки не вечно. Когда-нибудь этот груз отвалится сам. Впервые Ларцев задумался о том, насколько он уже стар. Впервые фокус внимания сместился с будущего на прошлое. Будущее ему стало не нужно, прошлое больно резало своей невозвратностью, и единственное, чего ему теперь постоянно хотелось, это курить. Но он давно бросил, и сорваться теперь было бы так же унизительно, как чувствовать себя несчастным. Страх Аквилона тогда оказался неизгладимым впечатлением. Он взорвал пространство, растревожив и перемешав частички дыма Ларцева, разметав их, как чердачную пыль взмахом большого одеяла. Аквилон примчался за ним, чтобы взять с собой — на подмогу. Следующим, что увидел Ларцев после выпендрежных интерьеров надоевшего особняка, были тесная камера без окна, сверху донизу обшитая грубым металлом, и жрущая ее неведомая жуткая гадость, похожая на огромную перекошенную пасть призрачного зверя. Гадость носилась по камере кометой, обметая шлейфом хвоста остатки стен и потолка, а в уцелевшем пока углу стоял Осик с видом гордого дворянина на эшафоте. Он ничего не делал, только пытался следить за клыкастой кометой взглядом, но не успевал. Когда мечущаяся пасть вырвала кусок мяса из его бока, Ларцев очнулся. Развеял монстра частицами дыма, превратив в безвредную муть и перемешав с воздухом. Осик начал заваливаться на раненый бок, но устоял, попробовал зажать кровавую дыру ладонью и только тогда заметил его. Посмотрел с удивлением и недоверием, как на ожившего мертвеца, и все-таки сполз на пол. Потом они зажимали рану вместе, ладонь на ладонь, сидя в углу на полу, но это не помогало — Осик умирал. Кровь хлестала, будто ей было тесно в теле, будто ее было слишком много там, и она только ждала повода, чтобы рвануть. Ларцеву казалось, что он спит. Все произошло слишком быстро, слишком без предупреждения. Пузырь, особняк, камера, Осик, зверь, рана, заостряющиеся черты самого важного в жизни лица, синеющие губы, закатывающиеся глаза, холодеющие пальцы. Ларцев не мог ориентироваться так стремительно, он не молния. Он не понимал, происходит это по-настоящему, или Аквилон устроил ему аттракцион. Появился еще один зубастый провал в пустоту, и он развеял его тоже. Свободной рукой он шнырял по Осику — то ли проверяя его реальность, то ли пытаясь схватить его, ощутить, заново присвоить. Наткнувшись на шероховатость клейма на шее сзади, он понял, почему Осик ничего не делал. Почему оказался перед мистическим зверем таким же беззащитным, каким оказался бы Тим. Появилось сразу две дыры, Ларцев уничтожил и их, а больше он ничего не мог. Осик отключился, обмяк, и Ларцев прижал его спиной к своей груди, чтобы держать и греть, и только тут услышал крики и суматоху, несущиеся отовсюду. Эти призрачные пасти были везде, их была тьма, понял он, и оставалось только не подпускать их к Осику. Аквилон должен был быть где-то поблизости, но он не показывался, не помогал. Или помогал, но скрытым из виду, может, за стеной, за дверью. Неизвестно, сколько прошло времени, прежде чем появилась Тихоцкая, бессменная Верховная, великая и тщедушная, вечно дрожащая под своим тонким платьем. Она велела кому-то невидимому привести целителей, замерла перед выгрызенной в полу дырой в никуда, и в жестокой задумчивости посмотрела на Осика. — Не снимайте печать, — сказал ей Ларцев, но она не обратила на него внимания — то ли не услышала, то ли просто пренебрегла. В ту минуту она не сняла — вероятно, не видя смысла. Осик остался бы бесполезным со своей раной. Но потом появились целители, сразу пятеро, и Ларцев мысленно попросил Аквилона убраться подальше, но тот был слишком зависим, слишком привязан к Осику, слишком неразумен и недальновиден, и в своих тревогах за создателя позволил встрече случиться. Сила Осика всегда была ему велика. Он родился чудовищем и в молодости по неопытности наворочал столько безобразия, что после нескольких попыток самоубийства решил стать отшельником на пустынном острове в холодном море, откуда труднее нахватать себе случайных жертв. Отшельничество у него не задалось — Ларцев примчался к нему уже через пару дней и отказался уходить. Надолго оставшись только вдвоем среди ничего, они методом научного тыка выяснили, что простой секс служит отличным регулятором. Когда Осик переставал справляться с бушующей в нем энергией, Ларцев утихомиривал его своим телом, и этот способ очень понравился обоим. Настолько понравился, что дружеские потрахушки переросли в монументальные отношения на века. Отношения, которые Осик благополучно растерял по песчинке, оставшись в одиночестве, отвлекшись на множество мелочей. И винить его в этом как-то неуместно, только жить Ларцеву стало незачем. Теперь, на пустынном пляже, находиться в теле вдруг оказалось тяжело, будто его завалило тонной смерзшейся земли, и Ларцев рассеялся дымом. Добрался до дома за несколько минут, не глядя по сторонам, словно бы торопился, словно бы дома его что-то ждало, кроме отходящих от стен обоев, истертого линолеума и засиженных мухами лампочек без плафонов. Он нашел слегка ржавую отвертку под ванной и подкрутил пьяный стол на кухне. Потом подкрутил стулья и заодно кровать. Провисшие дверцы шкафов тоже можно было бы подправить, но для них требовалась другая отвертка, которой под ванной не оказалось. Зато там нашлись грязные бутылки с моющими средствами и большой кусок мягкой ткани с мелкими пуговками и прожженной утюгом дырой. Руки занялись уборкой. Избавиться от ржавчины в раковине не удалось, но в целом вокруг стало чище, и, главное, руки все это время были чем-то заняты. Ларцев подумал о том, чтобы подвигать мебель в спальне, попробовать расставить так, чтобы стало просторнее, но во входную дверь побарабанили тяжелым беспардонным кулаком — так, как Осик бы не побарабанил. Решив, что, раз это не Осик, то можно и открыть, Ларцев бросил мокрую тряпку на бортик ванны и равнодушно пошел впускать гостя. — Ебануться халупа! — рявкнул Марк, вваливаясь в прихожую с пакетом из магазина в руке. — Спорю на Киркину манду — тараканы тут с коня. Ты спецом такое убожество выбрал, чтоб достать душой до донышка тоски? Ларцев пожал плечами, проходя за ним на кухню и посматривая на пакет, в котором что-то звякало и булькало. На кухне он поспешил отодвинуть занавеску и распахнуть окно — от этой горластой горы в ограниченном пространстве ему сразу стало тесно. — Я ее не выбирал, — ответил он, подпирая створку рамы банкой из-под растворимого кофе, наполненной мелкими гвоздиками. — Она просто была первой в колонке в газете. Марк отвлекся от разгрузки пакета и посмотрел на него с недоверчивым прищуром. — Где? — переспросил он мрачно. — В газете? Тяжело тебе… Маленький стол, застеленный новенькой клеенкой в оранжевый горошек, скрылся под упаковками нарезанной колбасы, сыра, контейнерами с мидиями, баночками с маринованными грибами, перепелиными яйцами и тому подобным баловством, в народе называемым закусью. Две бутылки водки логически завершили натюрморт. — Хер я притронусь к здешней посуде, — пробурчал Марк, доставая столбик одноразовых стопок и упаковку пластиковых вилок. — Чуял я, что пригодится. Ларцев незаметно потер кисть, еще ноющую после его рукопожатия, и сел за стол. Он вдруг сообразил, что ни разу не ел после возвращения. Он проводил дымом гораздо больше времени, чем человеком, а дыму ничего не требовалось, кроме простора. Почувствовав голод, он просто перекидывался и разлетался, потому что возиться с едой ему не хотелось. Водка оказалась ледяной и вообще хорошо пошла. После пары стопок Ларцев удивился, что не додумался позвать Марка посидеть вот так. Раньше они душевно пьянствовали вместе, и Марк помнил об этом спустя свои десятилетия, а Ларцев за свои недели забыл. Потому что совсем другие мысли занимали его. — Нормально так Осик наебал нас с Аквилоном, — добродушно заржал Марк, не прожевав консервированного осьминога. — Мы повелись на его легенду, как последние лошки. Верили, что нас тогда враг раскатал, а оказалось, что собственный батюшка. А ты-то как там жил, на чужбинах? Расскажешь, или это травмирующие воспоминания и прочая хуйня? Ларцев не собирался ничего рассказывать и знал, что допытываться не будут. Он любил Марка за то, что с ним было легко. Понятно, четко и прозрачно. Марк внимательным кивком принял его ответ «сойдет» и сразу переключился на свои истории, которых у него накопилось на целый марафон кухонных пьянок. Остаток дня незаметно перешел в вечер, вечер потянулся к ночи. Ларцев всегда был замечательным собеседником, потому что умел молчать, когда ему хотели сказать. Энергичный, сопровождаемый хохотом и искусством отпетого мима треп Марка расслаблял и укачивал его, и растворял неподъемный булыжник, привязанный к шее. Жизнь стала казаться вполне сносной штукой — не то чтобы важной, но хотя бы оправданной. Первая бутылка успешно употребилась, а вторую, едва открытую, Марк в угаре нового сюжета развязным жестом опрокинул на стол, утопив в сорокаградусном озере остатки маринованных корнишонов и слабосоленой селедки. — В жопу выебать меня мало! — заорал он в ошеломленной и отчаянной самоненависти. — Вот же уебан, блять! Ларцев выловил вилкой опенок из горючей лужи и забросил в рот. Водки ему было не жалко, но жалко нарушенной атмосферы. Настроение Марка сейчас было его собственным настроением, и портить его не хотелось. — Пошли, — сказал он, вставая. — Разомнемся. Поищем заведение. Марк, любящий заведения, сразу приободрился и загорелся, хотя вряд ли в этом районе был шанс найти что-то похожее на то, к чему он привык. Но проверить не удалось — в дверь, лишенную звонка, снова постучали. На сей раз прилично, не дикой пудовой гирей, а деликатными человеческими костяшками пальцев. И Ларцев напрягся. Так вполне мог постучать Осик. — Ладно, — сказал враз притихший Марк в прихожей, когда Ларцев нехотя отворил. — Хорошо посидели. Я, наверное, отчалю. — Отчаль, — быстро согласился Осик. Он втанцевал в квартиру развязной походкой перевозбужденного гуляки, огляделся горящими глазами и воздержался от комментариев. На нем был церемониальный придворный фрак с хитро сложенной серо-синей лентой в петлице, а на брючине сзади мохрилась рваная дыра. — Обер-гофмейстер поджидал за дверью, — сообщил он, махнув на дыру. — Грозился прогуляться со мной за неформальной беседой. Пришлось вылезти в окно, а там карниз декорирован какой-то торчащей бякой, к которой я пока не привык. Я еще не на посту, а всем уже чего-то от меня надо! Ларцев улыбнулся внутри, сохранив бетонную маску на лице. Осик мог бы создать портальный путь прямо из той точки, где стоял, в любую другую точку, и уйти со всей солидностью, но он предпочел лезть в окно, как раззадоренный школьник. — Хочешь, подарю тебе? — кипятком шепнул Осик, вынимая ленточку и делая в его сторону шаг. — Тебе она больше пойдет. Прям очень-очень. Императорская символика — диагональные полоски, дымчатый темно-синий и серый. Осик наскоро сложил из них кривоватый ромбик и прижал к ларцевской груди, к стандартной черной водолазке. — Красиво, — одобрил он с шальным пылом. — Ты мне будешь нужен там. Энергия билась в его кожу изнутри, как разошедшееся пламя — в стенки металлической печки. Казалось, что кожа вот-вот пойдет мелкими трещинками, и пламя начнет светиться в них, а потом вырываться, обжигать, грозить взрывом. Осик выпустил ленточку из отвлекшихся пальцев, и она, скользнув атласной струйкой, упала на пол. Раньше, еще лет сто назад, за подобное пренебрежение к императорским знакам могли отрубить руку. — Тебе нужен гарем магов, а не я, — вылетело у Ларцева, и он отпрянул, пораженный своей откровенностью. Жаркий и одурманенный взгляд Осика освежился дуновением мысли. Ларцев ненамеренно и несуразно подал ему идею. Идея казалась дикой, но, по правде, действительно могла сработать. Раньше Ларцев считал, что может справляться с этим реактором, поглощать излишки силы и гасить возгорания, но после Стоградской катастрофы он не верил ни в себя, ни в Осика. Но суть теперь была не в этом. Суть теперь в том, что от Осика очень пахло потребностью и совсем не пахло любовью. Ларцев слишком хорошо знал Осика, чтобы спутать одно с другим. Слишком хорошо помнил, какими глазами на него смотрели раньше. Раньше на него смотрели, как на собственную душу, а сейчас… Сейчас перед ним было чье-то чужое солнце, из далекого, бескрайнего космоса, и оно казалось агрессивным, опасным, недоступным сердцевиной, но готовым спалить лучами. Теперешний Осик его… пугал? А еще Ларцев видел Аквилона. Ту часть Осика, которая отлично теряется в целом, он увидел отдельно, выделенной, гипертрофированной, подчеркнутой лупой и прожекторами. И Тима, которого всего за несколько дней раздавило этой частью. И просто забыть это теперь не получится, придется накладывать это на родной образ и как-то стыковать одно с другим. — Марк думает, что ты хочешь от нас драпануть, — без веселья хохотнул Осик, единственным широким шагом вновь приблизившись вплотную. — Он приходил проверить твое настроение. Сейчас я на тебя смотрю и соглашаюсь с ним. Но говорю сразу и четко, прямыми словами — никуда ты не драпанешь. Если хочешь жить один на отшибе — твое право, но ты останешься в кластере и в доступности. Даже если мы с тобой ничего не вернем, и я заведу себе гарем магов. Ты существуешь для меня и сам это знаешь. Без меня ты, как эта тряпка, — он ткнул пальцем в ленточку, оставшуюся под ногами чуть позади. — Видимость. Я не дам тебе заваляться на драном линолеуме. Ларцев снова отступил, потому что близость Осика отзывалась в нем болезненной смесью желаний прижать его к себе и вмазать ему в челюсть. Или сначала вмазать, потом повалить на кровать и прижать. Или сначала повалить на кровать, а там разбираться по ходу. Он крутнулся, одним движением отвернувшись всем телом. Проще всего было уйти — естественнее всего для него. Разлететься, потеряться, стать невидимым и неуловимым. Когда, в далекие-далекие времена на пустынном острове в холодном море Осик дал ему свою силу, она, сила, восприняла его главное стремление максимально буквально — сделав дымом. Эту способность он превозносил и восхвалял, но она не всегда срабатывала. Вот сейчас он перекинулся в дым, но уже через миг вернулся в тело — Осик вернул. Не пожелал отпустить, не одобрил, что к нему повернулись спиной. Толкнул в стену и придавил собой. Беспардонно, навязчиво и неуважительно. Так, как не позволял себе раньше, когда был его, Ларцева, солнцем, а не каким-то из бескрайнего космоса. — Да найду я, кого трахнуть, не беги, — пыхнул Осик водородом и гелием. — Я понял, что тебе так не нравится — на пляже ты был, как смерзшийся чурбан. Не хочешь — не надо, насиловать не буду. Ларцев с ледяной горечью подумал о том, что момент упущен — теперь Осик сгруппировался и не позволит себе врезать. Он слишком проницательный, все всегда понимал без слов, как будто владел частью Киры. Но ведь это и правда — он всеми ими владел. Только Тима упустил, и, может, для пацана это даже к лучшему. — Теперь тебе придется найти кого-то себе под стать, какой-нибудь котеночек не годится, — Ларцев вытянулся вдоль стены, попытавшись стать плоским, хоть частью себя всосаться в штукатурку. Напор Осика казался ему порабощающим и вздорным, оскорбляющим своим штормовым превосходством. Напоминание о Тиме будто брызнуло Осику в лицо водой. Он чуть дернулся, напрягся и отстранился, а потом и вовсе отошел на середину комнаты, прямо под лампочку, болтающуюся на длинном черном кабеле с пояском изоленты. — Я бы искал парнишку, если бы в этом был смысл, — сказал он с хрустящим, как стеклянная крошка под подошвами, раздражением. — Но это похоже на попытки перемешать океан чайной ложкой. Выходит, Тимчик — просто очередная моя жертва. Жалко его, но что ему от нашей жалости?.. — Он повел носом и поморщился, заметив, вероятно, обилие горючих паров разлитой водки в воздухе. — Да еще брательника своего маньячного подбросил нам, вот уж напасть! Этот брательник, как герпес — стоит дать слабину, и он вскочит на полморды в самый неподходящий момент! Зачем держу его — хрен меня знает, — он снова понюхал атмосферу, но уже без осуждения, и, развернувшись, бодро пошел на кухню. — Вы тут выпить-то что-нибудь оставили?