Виновато солнце

Огни ночного города за окном такси стекались в одну размазанную мерцающую ленту. Фонари, окна, реклама, фары — все казалось перемешанным и взболтанным, как те высокоградусные коктейли, которые Рамиль стал делать, пожалуй, слишком часто. Иногда Арсений видел в нем молчаливое осуждение в ответ на просьбу приготовить очередной, но это было только отражением его собственного самоосуждения. Фантомный дворецкий не способен оценивать своих хозяев. У хрустальной пробки графина был большой круглый набалдашник. Сидеть на нем нормально и ровно невозможно, поэтому Сеня наваливался то на одну ягодицу, то на другую, каждый раз чуть привставая. Это умиляло Демида, и тот, словно повинуясь рефлексу, в нужный момент ласково поглаживал тыльную сторону его упирающейся в сиденье машины ладони. К той части пробки, что внутри, можно довольно быстро притерпеться, а вот внешняя часть — это проблема. Особенно если речь о выходе в люди. В такси пассажиров отделяла от водителя непрозрачная перегородка, и это стало облегчением, а вот сидеть в партере театра было тяжко. Хотя и не настолько, как за обеденным столом с кластером, под мучительно небезразличным взглядом Осика. Осик внимательно наблюдал месяцами, но продолжал молчать, и Сеня был благодарен ему за это, боясь даже думать о возможной ссоре. Сеня глубоко и чисто любил Осика, но одна его черта выводила из себя, давила, душила и вымораживала — Осик всегда слишком много понимал. — Мы едем не домой, — заметил Арсений, когда в монотонной светящейся пелене за окном вдруг образовалась прореха, явив фрагмент совершенно незнакомого места. — Куда мы едем? Он повернулся к Демиду, в своей расслабленной неподвижности казавшемуся задремавшим. Легкая тревога пощекотала пустой желудок холодящим сквозняком. Арсений не любил сюрпризы, и он устал сегодня — от капельной алкогольной подпитки, от людей, от твердости хрусталя, который ему велели вставить в себя сразу после утреннего душа и не позволяли касаться весь день. Демид не любил предназначенные для сексуальных забав игрушки, они казались ему пошлыми и скучными. Его вдохновляли те вещи, которые можно помыть и положить на видное место после использования. Которыми можно раскатать тесто, нарезать мясо, почистить зубы, расчесаться, смазать волосы от сухости и подмышки от пота. Поставить на полке в гостиной среди других декоративных фигурок. Съесть в салате, наконец. Эти салаты Демид готовил для Арсения сам, не привлекая дворецкого. Лицо у него при этом становилось одухотворенным, как у творца. — Хочется немного сменить обстановку, — ответил Демид тихо, с затаенным удовольствием. — Успеем домой. Арсений передернул плечами — ему вдруг стало зябко. Захотелось прижаться к Демиду, но тот не любил его инициативы и редко на них отвечал. Когда раз за разом тянешься к человеку, а он раз за разом остается истуканом, не отталкивая, но будто бы не замечая, то это все-таки грустно, и Сеня перестал тянуться первым. За это терпение Демид иногда награждал его по-настоящему щедро. Он перестал смотреть в окно. Объяснил это себе тем, что от огней кружится голова, но на самом деле ему казалось, что среди чужой неузнаваемой ночи он может увидеть что-то страшное. Что именно — он не имел представления. В этом городе всего одно по-настоящему ужасное место — императорская тюрьма, но едва ли Демид туда вхож. И едва ли ему самому захотелось бы включить ее посещение в свою культурную программу. — Эй, — нежный выдох в ухо дернул нервы неожиданностью и сразу приласкал бальзамом. — Ты как будто на вынесение приговора едешь. Расслабься, мы же отдыхаем. От его поцелуев-пушинок задрожала душа. Они медленно покрывали лицо, как капли горячего жидкого шелка, соскальзывали в воротник, вновь восходили, огибая губы. Арсений льнул к ним молекулами, забывая о своих бестолковых тревогах, о замучившем хрустале, об усталости, он чувствовал себя подхваченным звездами, незаслуженно счастливым, противоестественно любимым. Он как будто вклинился в чью-то чужую жизнь — кого-то невинного, здорового, ясного, рожденного для счастья. Каждый раз, когда Демид был ласков, Арсений раскалывался надвое. Одной части было небесно хорошо, другой надрывно больно, и он знал, что трещина срастется быстро, стоит только Демиду переключить режим. — Ты говорил, что тебе интересно, как я вижу медальоном, — пробормотал Демид с энергией обещания и быстро нырнул рукой во внутренний карман своего пиджака. — Можно устроить, Гросс ведь тебе не откажет… Острие маленького складного ножа уперлось в веко под самым глазом, и Арсений перестал дышать. Вцепился ногтями в обивку сиденья, боясь моргнуть, боясь любой неровности на дороге, или крутого поворота, или резкого торможения. Или того, что у Демида просто дрогнет рука. Он не верил, что Демид выколет ему глаза специально — по крайней мере, здесь, в такси, но риск случайности в быстро движущейся машине, в насыщенной шевелящейся темноте не так уж мал. Холодный пот побежал по спине, во рту вспыхнула противная пронзительная боль, и Арсений не сразу понял, что прокусил себе язык. Демид покачал головой и убрал нож. — Пока хватит ленты, — сказал он решительно. — Повернись ко мне затылком. Полоска плотной ткани полностью отгородила от Сени свечение города, салон машины и собственные дрожащие колени. Нависающей скалой вновь вырос вопрос, куда же они едут. Зачем повязка? Почему так тревожно, как будто рядом не собственный любовник, а мстительный дух из давно сгнившего прошлого? — Ну, чего ты разволновался, дурашка? — Демид привлек его к себе, обнимая бережно, как фарфорового, но с чувством. — Мы почти на месте. Когда приедем, просто держи меня за руку. Тротуарная плитка под подошвами немного успокоила. За финальный отрезок пути Арсений нафантазировал себе разное — безлюдные склады где-то на окраине города, лес, пустырь, дикий берег реки, даже безжизненный остров в море, хотя в тоннель портала они не входили, а без портала из столицы на остров точно не попасть. С завязанными глазами в машине его слегка укачало, а теперь, на воздухе, стало лучше. Теплая ладонь Демида сжимала его руку крепко, но мягко, и собственная вспышка паники показалась глупостью. Ночь была влажной, благоухающей молодостью поздней весны, мирной. В отдалении шуршали шины, неразборчиво бубнила пара беседующих голосов где-то в стороне, кодовый замок двери чирикнул по-домашнему. Гладкость пола, текучесть лифта, ритмичные повороты ключа. На пару мгновений Арсению показалось, что Демид какими-то круговыми путями привез его домой. В квартире пахло незнакомо — вернее, ничем не пахло, но воздух чужой квартиры всегда отличишь от воздуха своей. Демид помог ему разуться, провел в комнату и щелкнул выключателем, зажигая невидимый свет. Осторожно усадил на какой-то упругий матрас на полу и сам опустился рядом. От его участившегося дыхания побежали мурашки, а тревожная дрожь сменилась другой, предвкушающей, желающей. Арсений понял, что никакой драмы не происходит, и привели его вовсе не в ловушку, а всего лишь в небольшую игру. Безобидную или нет — с Демидом не угадать, но Арсений всегда был готов к обиде, если она разбавлена любовью. Поцелуй, в который его утянули, стоил и ужасной затычки, и упирающегося в ресницы ножа, не говоря о завязанных глазах и неведомом месте вокруг. Демид так редко целовал его по-настоящему. И нормальному сексу он чаще предпочитал пытку холодными предметами, которую Арсений ощущал как пренебрежение к себе, но отказаться не мог, потому что Демид никогда не был готов к обиде отказом. Невидимые руки раздевали его медленно, задерживаясь на каждой пуговице, обращаясь с одеждой так трепетно, будто именно ее хотели усладить. С себя Демид позволил снять только пиджак, попытки же избавиться от других своих вещей пресек сначала чересчур сильным, до синяков сжатием запястья, а потом, когда этого не хватило, заломом за спину тянущейся к нему руки. Арсений охнул от внезапной хрусткой боли и решил понять намек. Заволновавшись, что за продолжение неугодной активности его просто свяжут, он поплыл по течению чужих действий, отдаваясь им, как дурману, забываясь, становясь принимающим нервом, впитывающей лекарство раной. Он почувствовал, как из него извлекли опостылевшую затычку, перед этим прогнув в самой открытой, животной позе, любимой Демидом. Почувствовал влажные голодные узоры языка на своей пояснице, и густой ручеек смазки, ползущий между ягодиц, и горячие направляющие ладони, оглаживающие внутреннюю часть его бедер, разводящие их шире, хотя казалось, что шире и некуда. Ему казалось, что все это происходит посреди огромного кубика желе — настолько медленно. Его кожа уже расползлась на обожженные ленты от всех этих касаний и лизаний, от этой открытости; его нутро пульсировало, член рвался, а собственные стоны звучали неузнаваемо, казались искаженной, плохого качества записью, летящей из динамика поодаль. Зато награда оказалась живой, горячей, из плоти и крови, а не из пластика, стекла и прочей дряни, она была идеальной формы и идеального размера, и вошла, раздвинув наивно сопротивляющиеся стенки, так глубоко и резко, что вместо стонов из динамиков полетел рык вперемешку со всхлипами. Арсений замельтешил, заелозил руками, ища то, за что можно схватиться, но ничего не было, даже простыни, поэтому он сцепил пальцы в судорожный узел перед лицом, уперся в этот узел лбом, и подался задом навстречу своему идеальному живому, так редко доступному, выпестованному его фантазиями и горькими мечтами. Вопреки сложившейся традиции, Демид сейчас не мешал ему касаться члена, но этого не требовалось, эту царскую возможность Арсений даже не заметил. Он кончил быстро и остро, как подросток, будто бы воровато, с легким чувством вины, с ненастойчивым, но вкрадчивым шепотком под черепом, что это слишком хорошо для него. Чужой стон, летящий со стороны, был сдавленным, сквозь зубы, больше похожим на стон боли, чем удовольствия. Арсений поймал его не слухом, а сердцем — ему так показалось, потому что сердце отреагировало первым. Оно как-то странно затвердело, как если бы его опустили в жидкий азот, а кровь, которую оно погнало по сосудам, сделала твердым и морозно-хрустким все тело. Движением робота он сорвал повязку с глаз и попал в сон. В этом сне Демид сидел в кресле напротив, а на полу перед ним белели голые ноги, чернело короткое задравшееся платье, а голова с растрепавшимися длинными волосами жадно тыкалась ему в пах. — Слишком поспешно, — хрипнул Демид, сжав в кулаке волосы женщины, но обращаясь не к ней. — Я за тобой не успел. В этом сне были люди, в брюках и юбках, но без лиц, и даже без четко очерченных тел — просто масса, размазанная по комнате. Масса не шевелилась и не издавала звуков, но она была причастной, она наблюдала и впитывала, и, возможно, ждала чего-то, какой-то команды, какого-то щелчка. Один ее комок нашелся совсем рядом, на матрасе, прямо позади, и, обернувшись на него, Арсений ошпарился дурным кипятком, не только мигом растопившим тот лед, что сковал его клетки и ткани, но и подбросившим адреналиновой волной. Толчок оказался таким эффективным, что штаны и рубашка облепили его сами, как будто они тоже ждали щелчка и дождались. Ботинки наскочили не на ту ногу, но это стало заметным только на улице, а чем-то хоть каплю важным не стало и там. Ночь теперь казалась разреженной, разведенной водой до совсем низкой, убогой концентрации. Город как будто отодвинулся, забился в тени, притих, стараясь не дышать. Арсений остановился под невысоким стриженым деревом, которое словно бы сжалось рядом с ним, прикинулось мертвым. Оно, как и город, как и ночь, испугалось его. Оно почувствовало в нем то, что удерживаемым внутри является болью, а выплеснутым наружу превращается в серную кислоту. Он хотел опереться о дерево, сцепиться со стволом, но пожалел его. Бурлящий в нем яд горя быстро утихомиривался, оседал, становясь просто новым слоем налета, и сам он осел на корточки, чтобы выдохнуть, выпустить остатки отравы почти нейтрализованным уже облачком. — Хорошо, — выдохом шепота сообщил он прошлогоднему листу, трухлявым пятнышком лежащему на земле. — Все хорошо. Все, кроме того, что пиджак остался в квартире, а в нем — телефон, ключи, бумажник и, что актуальнее всего в эту минуту, сигареты. Арсений усмехнулся, похлопав себя по бокам, по неправильно застегнутой второпях рубашке. Вернуться? Нет, опасно. Можно обойтись. Он плавно поднялся, переобул-таки ботинки, крепко затянув шнурки. Носков он на себе не нашел и догадался, что трусов бы тоже не нашел, если бы поискал. Скорее всего, эти трусы теперь всплывут в каком-то непредназначенном месте, например под крышкой ноутбука или в коробке с пиццей. Молчаливые безлюдные улицы расступались перед ним, давая простор и волю. Тощие белые башни домов тянулись ввысь, как ростки старой, завалявшейся на дне погреба картошки. Не знающие солнца и хлорофилла, они казались мелкому Сене из далекого прошлого пальцами призраков, и каждый день, когда приходила его очередь доставать эти вялые морщинистые клубеньки и обрывать с них ростки, давал ему большую радость — радость победы над противной и пугающей задачей. Эти мягкие дрянные клубни они потом мучили тупыми ножами, пытаясь чистить, варили их половинками с лаврушкой, почему-то вечно недоваривая и недосаливая, но вообще-то кормили в лагере не так. Кормили там отлично — качественно и сбалансировано, и вкусно, и вдоволь. Заморенные чахлые дети никому не были нужны. От этих детей слишком много требовалось, чтобы экономить на них. Они должны были быть сильными, быстрыми, ловкими, умными, в идеале красивыми, но это уже вариативно. Они были инвестициями, а, значит, требовали внимательного обращения. Почти все они в свое время отправлялись в расход, как, в принципе, и картошка, которую ублажали окучиванием и удобрениями именно для того, чтобы вырыть с корнем и сожрать. Арсений шел по улице и чувствовал себя таким же разреженным и разбавленным, каким чувствовал город. Вместе с помпезными башнями он тянулся ввысь. Он был удовлетворен, и за это благодарен Демиду. Осик так много ему дал, но все было не тем, а Демид стал тем. В отличие от Осика, Демид ничего не понимал, но от него и не требовалось ничего, кроме как быть собой. Такси подплыло со спины объемной апатичной рыбиной и, чуть обогнав его, остановилось. Из открывшейся задней двери высунулась приглашающая рука, и Арсений без раздумий принял ее. Забрался в салон, чуть повозился, укладываясь на колени Демида гибким зверьком, прижал его ладонь к своему лицу и закрыл глаза. Рыбина мягко и неторопливо поплыла дальше. — Любишь меня? — тихо спросил Демид, с нежностью зарываясь пальцами в его волосы. — Люблю, — легко ответил Арсений.