Виновато солнце

Дверей в доме-корзине действительно не было. Тим несколько раз обошел его по диаметру, осматривая и ощупывая плетеную стену, и не нашел никаких прорех, прорезей, щелей или чего-то еще. Единственный выход был высоко под потолком — тот, которым пользовалось существо в своей крылатой ипостаси. Оценить высоту с пола было трудно — может, этажей пять-шесть примерно — абсолютно недосягаемый уровень для человека, даже самого прыгучего. «Выберусь, когда научусь летать, — грустно усмехнулся Тим, в очередной раз проводив удалившееся существо взглядом. — Намек понял». У него появилась мысль попробовать сломать стену. Она выглядела совсем хлипкой — такой, что продырявится ленивым пинком. Сначала он боялся претворять свою идею в жизнь, ведь существо могло не одобрить вандализм и пустить в ход свои драконьи когти, а может и еще чего похуже. Мистическое создание иногда может пустить в ход что-то совершенно неожиданное. Потом он все-таки попробовал, но ни ленивому, ни усиленному, ни даже озверелому пинку стена не поддалась. Протаранить ее плечом с разбега тоже не вышло, как и проковырять ложкой. Ножа Тиму не давали, потому что для поедания размоченных зернышек тот не нужен, но что-то подсказывало, что и нож бы с этой заколдованной соломой не совладал. Пока он болел, ситуация не казалась такой уж отчаянной. Он много спал, бездумно ел эти местные мюсли, часто проваливался в какую-то полуотключку, наполненную смесью воспоминаний, мыслей, фантазий и снов. Он был слабым, и потому расслабленным. Чем крепче он становился, тем крепче становилось беспокойство. Существо заглядывало ненадолго и нечасто, а в основном он был один, и разум его раскисал быстрее, чем росли ногти. Постричь ногти хотелось дико, но еще чрезвычайнее хотелось с кем-то поговорить. Прошлую клетку с ним делил Ларцев — пусть противный хер, но все-таки поддержка. Теперь не то, что Ларцев, даже Демид стал бы неплохой компанией. Даже Аквилон… Тим коснулся мысли и нервически отшвырнул ее, как огромного таракана. Нет, Аквилона не надо, лучше совсем одному. Однажды он проснулся усыпанным перьями. Стало щекотно телу и ноздрям, потом напал приступ чиха, а потом он заметил, что перьями замело не только его самого, но и весь пол домика. Как будто здесь ощипали добрую стаю его друганов-тюремщиков. Выглядело это жутковато и грустно, но и красиво тоже. От разлагающего душу безделья Тим набрал ворох перьев покрупнее, нарвал из своей брошенной, забытой было рубашки ленточек, и соорудил себе птичью набедренную повязку-юбочку. Нацепил ее, повертелся в ней, посмеялся. Смех из нормального перешел в истеричный, затем сменился полноценным ревом, опустошающим и выматывающим, крючась в котором Тим вдруг почувствовал невыносимо душевные и ласковые объятия. Существо в своей велюровой ипостаси сидело рядом, прижимаясь к его боку, обхватывая и гладя его чудесными персиковыми ладошками. В этой ласке не было ни намека на эротику, это не ощущалось даже дружбой или просто сочувственным участием. Касания показались Тиму… материнскими. Такими простыми, без подтекстов, природными, беззаветными. И тогда Тим ощутил, что ему как-то неловко продолжать называть существо существом. Что это как-то нетолерантно даже, и вообще ксенофобски. И потому пришла пора если не познакомиться, то хотя бы дать ему имя. Тим завозился, со всей деликатностью выкручиваясь из объятий, повернулся к созданию лицом, посмотрел в его чайные озера, захлебнулся в их теплоте и мягкости. — Ты же девочка? — сипло спросил Тим, уже решив для себя, что да. Ибо какой мужик сможет вот так его пригреть? До такого даже Осику еще расти и расти. — Мия, — сказал Тим, шмыгнув носом и выразительно потрогав ее узкое плечо, как бы сцепляя одно с другим. — Я думаю, ты Мия. Тим не искал имя, оно просто пришло, отгородив собой пространство поисков, сразу же ставшее ненужным. Так звали персонажа в одной онлайн-игре, и к этому персонажу у него была привязанность. Такая крепкая привязанность, что он чуть было не сочинил про нее слюнявый фанфик, но вовремя одернул себя. — Зачем я вам нужен, а? — спросил Тим устало. — Не тушенки же из меня на зиму заготовить? Ипостаси друга-тюремщика воспринимались Тимом как два разных организма — очень уж непохожими они были. Время с ним всегда проводила велюровая прелесть, а крылатая зверюга, в своей вечной торопливости не позволяющая разглядеть себя, только взмывала ввысь или спускалась на пол. А теперь еще и безобразно намусорила здесь перьями. То пылающее клубами цветного пламени чудище — не Мия. Но Мия, какой бы хорошей она ни была, тоже не ответила на его вопрос. Мурлыкнула что-то на своем, велюровом, улыбнулась половинкой обруча и вскочила на ноги. Потянулась хрупким феечным тельцем, крутнулась, взмахнув руками, в подобии элемента танца. Двигалась она не особо грациозно, скорее умилительно, и явно была в хорошем настроении. Волна малинового света и хлопок крыльев снова забрали ее у Тима слишком быстро, но в этот раз он не успел об этом пожалеть. Он взмыл к потолку, моментально забыв о Мие, и выпорхнул наружу. Чугунные тучи бросились ему навстречу, а гнездо осталось далеко внизу, теплой светлой точкой протыкающее бурую травяную пустыню. Тим поднялся высоко-высоко и влетел в поток. Поток понес его со свистящей необузданной скоростью — туда, где черное небо усыпано звездами, а громада луны обводит сиянием земные контуры и жирно углубляет тени. В последнее время Тим привык кружить в поисках своего Продолжения, вглядываясь в твердую поверхность под собой, а теперь он ничего не искал, но все равно по привычке смотрел вниз. На скупые луга, пышные хвойные леса, помятые холмы, дремлющие озера, замусоренные деревни, суетливые города. Жители человеческой деревни-пепелища подтаскивали хворост и дрова для ритуального костра в форме огромного креста. Волуши в очередной раз напали на поселение людей, смели, разграбили и перекопытили его, а люди, вместо того чтобы построить оборонительную стену и вырыть ров, опять готовили подношение огненному кворху-защитнику. Из всех населяющих мир разумных видов люди — самые бестолковые. Тим, сколько жил, не мог понять, почему они назначили его сородичей своими защитниками — никогда ведь кворхи не вступались за людей. И вообще ни за кого не вступались, даже друг за друга. Выбрать самое равнодушное и эгоистичное существо, приписать ему благородные качества и ждать, что оно оправдает фантазии — это так по-человечески. Тим не любил людей и не хотел брать одного из них, но Продолжение создают инстинкты, а не расчет. Ему нравилось жить с фэни. Фэни чистые — не тяготеют к войне и грабежу, как волуши, не извращают законы природы мракобесием и дурной псевдоморалью, как люди, не стремятся к господству над всеми, кичась своими технологиями, как мадары. Фэни не жадны, не тщеславны, не жестоки и не глупы, и Тим хотел бы продолжиться в одном из них, но детей не выбирают. Что ж, пусть будет человек. Тем более что этот конкретный отличен от остальных. Не отсутствием вшей, гнилых зубов и привычки сплевывать под ноги, а чем-то менее очевидным. От этого человека пахнет историей — не банальной чередой посевных, жатв, эпидемий и праздников, а чем-то остро нездешним, чем-то, для чего Тим не знал названий. Когда придет время их историям слиться в одну, неясностей и пробелов не останется, а пока это похоже на сказку, вещаемую пьяным сказителем, то и дело засыпающим, путающимся и перескакивающим с одного на другое. На берегу полноводной реки Тим заметил человеческого юношу, заметившего его. Тот скакал и взмахивал руками, привлекая к себе внимание, широко открывал рот в привязанных к земле криках. Его длинные черные волосы трепались ветром и липли к лицу — к красивому и самоуверенному лицу того, кто убежден, что достоин лучшего. Многие мечтали стать Продолжением кворха, или хотя бы слиться с ним разумами на время, на одну короткую прогулку. Мадары, со свойственной им спесью, даже пытались ловить кворхов, то ли чтобы принуждать их силой, то ли чтобы заключать договоры — кворхи не знали подробностей, потому что держались от мадаров подальше. А на макушке одного высокого холма, утопленного в лунном свете, как в мерцающей снежной дымке, Тим увидел Осика. Сначала он увидел маленький костерок, потом вмятину на термосе, стоящем рядом, потом пятно белой краски на передке ботинка, а потом пощечина опаляющего жара оглушила его. Это не мог быть Осик, потому что ему здесь неоткуда взяться. Потому что у него свои дела в своем мире, в котором полно холмов, где можно посидеть в одиночестве у костерка. Но, если Аквилон легко может ходить по мирам просто для забавы, то Осик и подавно может! А здесь такая луна, какой нет на Земле. Она как десяток земных лун, слитых в одну. Захотеть посидеть под такой — это ведь нормально. Ради этого можно вытащить из чулана свои позорные изношенные берцы — те самые, которые поприветствовали Тима в Пустоши Гросса, когда он готовился погибнуть в стеклянной буре. Маленькая клякса краски на них была обведена розовым фломастером по контуру, а в ее центре лыбилась кривоносая фломастерная рожица. Тим стал кружить над холмом, своим фантастическим зрением издали пришпиленный к рожице, будто воздушный змей, привязанный к столбику. А потом Осик сменил позу, подсунув ботинок с кляксой под другую ногу, скрыв ее из виду, и в мозгу щелкнуло. Это мог быть Аквилон. Если он копирует внешность, то почему бы ему не копировать обувь? Но эта мысль осталась позади, где-то в недрах черного неба, с которого Тим сорвался стрелой, устремившись к холму, и мысль не смогла угнаться за ним. Полет оказался короче, чем Тим ожидал, и завершился мягким приземлением на пол соломенного дома-трубы. Таким мягким и незаметным приземлением, как будто полета и не было. Несколько минут Тим сидел на полу в прострации, в непроницаемом коконе абсолютного глухого непонимания. Он еще видел яркие звезды, просторы под собой, освещенные гигантской луной, богатые детализированные локации — все казалось таким же реальным, как собственные пальцы. Все казалось таким… обычным. Как будто он летал так уже сотни раз. Нить его мысли была логичной и простой, как планирование субботней уборки. Ровно до того момента, как появился Осик и заклинил механизм. После этого началась суматоха, стройная система дала сбой, детали расшвыряло по сторонам, а Тима вышвырнуло в домик. И в его голове образовалась тишина, призванная, видимо, защитить рассудок. Тим на четвереньках, не вставая, добрался до своего покрывальца и свернулся под ним, накрывшись с макушкой. Он не хотел думать о произошедшем. Галлюцинации это были, или сон, или иллюзия, или… правда. Так ли уж важно? Никто ему ничего не объяснит, и сам он ничего не поймет. Может, лучше просто забыть об этом? Лежать комком не получилось. Руки-ноги вдруг переполнились энергией, их ломило и выкручивало, и Тим сначала возился, а потом встал или скорее вскочил. Метнулся к стене, вжался в нее лицом, расплющив нос, вгляделся в зазоры между прутьями своей корзины. Только теперь он заметил, что на улице, наконец, стемнело. Бесконечный день сменился бесконечной ночью. Чем освещался его домик, Тим так и не разобрал. Вероятно, тем же, чем отапливался, и чем защищался от ветра и дождя. Это совершенно не интересовало Тима, он никогда не был любознательным и пытливым. Демид прямым текстом называл его глупым, и он был прав, конечно. Но какой смысл пытаться что-то понять, когда ты скоро свихнешься, и будешь блаженно пускать пузыри без всяких мыслей? — Ну, где ты, старый говнюк? — вяло прошептал Тим, елозя губами по прутьям. — Когда ты меня заберешь? Не хочу я пускать пузыри. Почему-то ему казалось, что шепот Осик скорее услышит, чем крик.