Виновато солнце

В этот раз его все-таки увезли черт знает куда. Демид снова завязал ему глаза в машине среди незнакомых кварталов, и путь продолжился вслепую. Теперь это была своя машина, не такси, за рулем сидел Рамиль, и это нерационально успокаивало. При дворецком Демид почему-то обычно вел себя прилично. Может, не до конца осознавал, что это просто сгусток магической силы в форме человека, а не человек, что своего мнения у Рамиля нет, и он не способен ни на какие действия кроме тех, на которые запрограммирован. Если бы Демиду вдруг пришло в голову задушить Арсения прямо здесь, дворецкий бы не стал ему мешать. Это фантом-слуга, а не телохранитель. А вот помочь закопать тело он бы смог — садовой работе он обучен, лопатой владеет на ура. Судя по тому, что асфальтированная дорога сменилась грунтовой, пространство для закапывания у них было. Этот день сразу пошел не по плану. Во-первых, Демид запретил Арсению пить. С самого утра забрал у него из рук непочатую бутылку рома, объяснив это тем, что не хочет сегодня алкогольного запаха. Во-вторых, никаких пробок графина, мелких декоративных ерундушек и прочего пихательного. В-третьих, Демид весь день был каким-то… тимообразным. То смотрел сериал под чипсы со сладким чаем, то завел долгий гиковатый разговор об исторических ляпах в этом сериале, то купил в интернете фигурку ведьмака на Плотве. Ходил в пижаме, зевал, чесал живот, валялся в обнимку с плюшевым динозавром. Попросил Сеню почитать ему вслух (сам он мог читать только крупные вывески и заголовки, а обычный мелкий шрифт печатного текста медальон очень плохо разбирал) и заснул в разгар орочей пирушки. Демид казался вышедшим из роли. Как будто снял пафосный костюм эгоистичного пижона и стал нормальным человеческим парнем с застрявшей каким-то образом в волосах чипсиной. Арсений осторожно вынул чипсину, положил ее на полку над кроватью и улегся на сбитой постели, уткнувшись лицом в затылок сжатого в объятьях Демида динозавра. Ему вдруг вспомнился Сашка — день, когда тот внезапно выпал из роли. Они встречались уже несколько месяцев, но Арсений называл его исключительно по имени-отчеству, даже мысленно. Ему это казалось гармоничным и максимально естественным. Александр Дмитриевич, да, именно так. Не «Дмитрич» даже. Он носил строгий костюм-тройку, зачесывал волосы назад, вставал, когда в помещение входили дамы, разговаривал на режущем слух литературном языке, иногда формулируя мысль так витиевато, что Сене приходилось брать паузу в разговоре, чтобы сообразить, о чем речь. Он был не сильно старше Сени, но казалось, что к своему возрасту успел прожить уже несколько жизней. Он бывал во многих странах, владел несколькими языками, знал тонны всяких интересных вещей — об истории, географии, культуре разных народов, имел четкое аргументированное мнение по всем вопросам на свете, разбирался в винах и умел с вампирской грацией танцевать вальс. Арсений никогда не жаловался на собственные мозги, но, общаясь с ним, он чувствовал себя хомячком, которого по своему желанию тискают чьи-то руки, а он может только задушено попискивать в ответ. И это было прекрасно. Сашка очаровывал его со всем почтением, делая свое превосходство его достоянием, преподнося себя, выкладываясь, угадывая желания и опережая предложения — настоящий сияющий рыцарь. Сеня был без ума от него, потерян в пучине восхищения, граничащего с фанатизмом. А когда прекрасный небесный всадник траванулся чем-то на корпоративном фуршете, из-за чего прочно застрял дома с температурой, тазиком и унитазом, завороженность Сени переродилась в любовь. Зачем-то вспоминая помятую Сашкину пижаму с пятном пасты от желудочно-кишечных хворей на футболке, Арсений незаметно заснул, а проснулся от ватки с нашатырем под носом. Дернулся, подорвался, очумев, захлопал глазами. Демид сидел на краю кровати с открытым пузырьком, разящим наповал. — Эффективно, — одобрил он. — Вставай, скоро выезжаем. Арсений не стал его ни о чем спрашивать. Когда Демид хотел что-то сообщить, он сообщал без вопросов, а когда не хотел, вопросы были бессмысленны. Быстрый кофе, красивые трусы под сиреневые джинсы, и в путь. Настроение было легким, прозрачно-живым, как тонкие струи маленького фонтана в вестибюле их дома. Демид благоухал чем-то, от чего у Сени дрожало и пело под ребрами — каким-то восхитительным новым парфюмом. Хотелось вылизать ему яремную ямку и ключицы, и оставить на шее засос, светящийся пошлым штампом. Нашептать на ухо что-нибудь задорное и грязное, сесть ему на колени, потереться азартным пахом. Арсений сидел смирно, зная, что его поползновения, вероятнее всего, пресекут с обидной холодностью, даже если их желания совпадут. У Демида была какая-то мания инициативы, химозная жажда всегда самому быть запевалой, всегда быть первым и впереди. Садясь за стол, Арсений не начинал есть, пока не начнет Демид, причем ждал он безотчетно, не специально, но явно надрессировавшись, промариновавшись той химозой до глубин. Когда плотная непроницаемая повязка легла на глаза, азарт поутих. Подобная забава, наверное, могла бы распалять чувства с кем-то другим, а с Демидом это было похоже на начало напряженной ответственной работы. Арсений не доверял Демиду, вот и весь сказ. Ухабистая проселочная дорога петляла в сумерках (или уже в темноте), в траве вяло, на пробу стрекотали первые, еще не летние цикады, дивный парфюм уже казался чересчур крепким, навязчивым, и путь никак не кончался. Когда он все-таки кончился, Сене стало ощутимо не по себе. Он услышал, как отъехала машина — Рамиль оставил их одних. В воздухе стоял тот бархатистый звон, который бывает в тишине безлюдных, необитаемых просторов. Дул легкий ветерок, но листва не шелестела — это не лес. Водой не пахло — не берег. Под ногами была трава, но утоптанная, уложенная на землю — здесь все-таки ходили, хоть и мало. Когда Демид отпустил его руку и отошел в сторону, захотелось заорать ему вслед, чтобы вернулся. Забавно, что мысли сорвать повязку и осмотреться у Сени не возникло. Повязка была частью обозначенных условий, не подлежащих корректировке. Металлически бренькнул снятый навесной замок, скрипуче закряхтели ворота. Это было похоже на звуки открываемого старого гаража или чего-то вроде него. Какого-то небольшого ангара, может. Внутри пахло пылью, ржавчиной и немного краской. Пол, судя по трению подошв, был металлический, из толстого грубого листа. Оценить размер помещения пока не получалось, и Сеня подбирал какие-то слова, которые можно было бы произнести, чтобы по распространению звука немного представить окружение. Никакие слова на ум не приходили — вернее, что-то просто мешало ему говорить. Он послушно стоял там, где его поставили, и только трогал пол носком кроссовка, потому что пол был единственным доступным ему элементом антуража, единственным, с чем он мог вступать в контакт. «Меня как будто террористы в заложники взяли, — подумал он с мрачноватой усмешкой. — Еще мешок на голову, и руки связать». При мысли о мешке и связанных руках он поморщился, ощутив противную холодную волну, прошедшую по позвоночнику и закрутившуюся в вихрь в пояснице. Что-то подобное с ним уже было. Возможно, даже не раз. Он не чувствовал ничего похожего на приятную взволнованность, возбуждение, предвкушение, томление. Не чувствовал игры и приключения. Наверное, с кем-то другим это могло быть игрой, но не с Демидом. Наверное, кто-то другой зажегся бы от происходящего, но не Арсений. Он не тяготел ни к боли, ни к унижению, ни к подчинению, ни к ограничению свободы, ни к чему-то такому. И речь шла не о сексе, совсем не о нем — для Демида тоже. Демид вообще не любил секс, он любил мучить. Неважно, каким образом и на какую тему — ему просто нравилось дергать чужие нервы. Но не каждого, кто попадал в его поле зрения, а лишь того, кого он изберет. Единственного. Может, такой была его любовь, может, какой была его болезнь. Может, это было даже его роком. — Разденься, — сказал Демид откуда-то со стороны, но не издали. — И подойди. Вскоре вся одежда валялась рядом на полу, а босые ступни мерзли на металле. Но долго топтаться не пришлось — Демид слегка небрежно взял его на руки и понес куда-то. Тревога стиснула кости клещами. Арсений ждал всего на свете, и сузить круг вариантов помогали только схваченные крохи информации — здесь нет деревьев (не привяжут к дереву), нет водоема (не бросят в воду), нет людей (а вот это не факт — в прошлый раз, в чужой квартире они не выдали свое присутствие). — Согни колени, — велел Демид, закидывая его ноги на какую-то перекладину. — Согни хорошо и держись ими, а то упадешь. Дети так висят на турниках, как теперь повис Сеня. Головой вниз, не держась руками. Высота была небольшой, а перекладина мягкой, как будто обшитой чем-то — в общем, ничего страшного не происходило. Но потом его руки и ноги развели широко по сторонам и зафиксировали ремнями на цепочках — пристегнули к вертикальным стойкам, держащим планку, и положение стало весьма некомфортным. Когда вокруг шеи сомкнулся широкий ошейник, поводок которого закрепился на перекладине между ног, подняв туловище и сделав его относительно параллельным полу, стало чуть удобнее, но оттого не менее щекотливо. Вот подобного с ним точно еще не случалось. — Сделать фото? — спросил Демид немного потеплевшим тоном. Вероятно, отошел в сторонку и залюбовался. Арсений не ответил. Он как-то затвердел и слипся, стал упругим и глухим, будто насквозь резиновым. Наверное, кого-то другого с кем-то другим это бы завело… — Так что? — потребовал ответа Демид. — Сделай, — сказал Арсений машинально. Послышался мягкий шурш щелчка телефонной камеры, потом сдержанная, но довольная усмешка, а потом повисла пауза. Арсений ждал. Ждал чего угодно и всего сразу. Стека, плетки, вибратора, уймы непредназначенных для утех, но привычных уже предметов, даже спицы в член — его положение не то чтобы располагало, оно обязывало! Но… ничего не происходило. Он просто висел, слегка раскачиваясь, прислушивался, начинал уже замерзать, переставал уже бояться всяких манипуляций, торопя их мысленно, готовый к тому, чтобы попросить вслух. Не потому, что он их хотел, конечно, а потому, что ожидание становилось похожим на бобину, на которую с трещащим натяжением наматываются нервы. — Дем, — позвал он, не выдержав. — Ты здесь? Ответом ему стали гулкий стук прикрывшихся ворот и едва различимый звяк навесного замка снаружи. Демид ушел. Ничего не сказав, ничего не сделав, не развязав ему глаза. Просто бросил одного, и все. И вряд ли для того, чтобы вернуться через пять минут. Стоило ли ехать в такую даль по ухабам, возиться с этим диким снарядом, подвешивая и закрепляя на нем ничем не помогающее тело, чтобы попугать пять минут? Нет, Демид ушел надолго. Может, на всю ночь. Может, вообще насовсем. Как ни странно, паники не было. Злости, негодования или какой-то особой досады тоже. Организм моментально адаптировался, перейдя в режим спячки чувств. Он это умел, его этому учили. Да, давно, да, забыл, но нельзя разучиться ездить на велосипеде. В «Иглу» набирали детей с семи лет. Изредка, в порядке исключения, принимали кого-то младше, но для совсем мелких в лагере не было условий — там требовалась самостоятельность. Брали с улиц или из неблагополучных семей — беспризорников, дичков, предоставленных самим себе. Из детдомов тоже, конечно, но там были какие-то бюрократические сложности, которые, впрочем, решались. Очень многих привозили из-за границы, из самых глубоких жоп мира, где родители были рады продать лишний рот или сразу несколько. Сеня пришел из детдома и в первое время даже не заметил разницы. Спальня с двухъярусными кроватями, в столовую строем по двое, на уроки так же. Но вскоре разница все-таки начала проступать. В «Игле» не полагалось иметь ничего своего. Всех одевали одинаково — в какие-то темно-серые штаны и куртки, вроде спортивных костюмов, всех одинаково стригли — коротко, почти ежиком, причем, и пацанов, и девчонок. Каждые несколько дней требовалось сдавать одежду в стирку и надевать выданный чистый комплект без опознавательных знаков — неважно, ходил в нем до этого ты или кто-то другой. Каждое утро требовалось складывать трусы в специальный ящик, а из другого ящика брать постиранные и надевать. Трусы тоже были полностью идентичными, если не считать тех, что порвались или растянулись, но еще не до такой степени, чтобы быть списанными. Спальни постоянно расселяли, детей тасовали, иногда на одном месте удавалось поспать только один раз. Забрать с собой подушку или что-то еще было нельзя. Никаких игрушек-книжек-раскрасок просто не было. Единственное, что было своим, это тетради по разным предметам, но они хранились в классах, вместе с учебниками и прочим. Подружиться с кем-то не получалось из-за постоянных переселений, в том и был их смысл. Подготовительный лагерь «Иглы» — это на самом деле город. В нем без счету корпусов и неоглядные площади, а еще таких лагерей у «Иглы» несколько, и между ними детей тоже тасовали. Поэтому сегодняшний сосед по койке завтра мог пропасть из виду на годы или навсегда. Народу было так много, и все были такими одинаковыми, что, встреть своего потерянного соседа через неделю — может, даже не узнаешь его. Все это монотонно-серое безликое копошение вокруг казалось Сене чем-то вроде развороченного муравейника или переполненного рыбами аквариума, а иногда он вообще думал, что люди вокруг него ненастоящие, что это просто тряпки и обрывки пакетов носит ветром. Поначалу другие дети пытались его бить, потому что он был очень мелким, и, по сравнению с дикими зверьками из каких-нибудь бразильских фавел, все-таки изнеженным, но очень скоро на драки, как и на попытки дружбы, просто не осталось ни времени, ни сил. Уроки шли по несколько часов с утра, а потом начинались тренировки. Сначала — просто общая физическая подготовка. Бег, упражнения, спортивные игры — ничего особенного, кроме разве что особой интенсивности этого всего. Гоняли их убойно, до полного изнеможения. Иногда случалось такое, что вечером, после ужина и душа (в душ тоже ходили строем) их разворачивали на полпути к постелям и отправляли обратно в спортзалы. Уже на этом этапе проводился первый отсев, который, впрочем, почти не замечался оставшимися. Тех, кто не справлялся и не выглядел перспективным, куда-то сливали, а вместо них набирали новых. Через пару лет начиналась специфика. Обращение с оружием (в основном, ножи, снайперские винтовки и пистолеты), боевые искусства. Еще через пару лет — яды. Позже — самое интересное — таинственные чудеса хрупкости человеческого тела, которое, оказывается, можно убить зубочисткой, если знать, куда и как ткнуть. Или иглой. Из них с малолетства готовили убийц — таких, чьи услуги стоили бы очень дорого. Готовили палачей, способных за максимально короткий допрос выпытать все, что жертва глубоко забыла или отчаянно держала в себе, а потом очень чисто утилизировать отработанный материал. Готовили тех, кто, попади он сам на подобный допрос, оставил бы своего палача ни с чем. На этом этапе из набранных когда-то сотен оставались считанные единицы. Тренировки на манекенах были проще, на «моделях» — сложнее, а тренировки друг на друге давались только самым одаренным. Куда девались остальные — никто не знал. Никто не хотел, или скорее не мог об этом думать. В четырнадцать лет получив свой первый заказ (первый контракт считался чем-то вроде аттестата об успешном прохождении базового обучения), Сеня мог бы поздравить себя с тем, что выжил (это главный показатель успеха!), но он не мог. Его мозги тогда были похожи на собранный сложный конструктор — все детали на своих местах, все четко и геометрично, но ни одну деталь нельзя трогать, чтобы не сломать систему. Этот урок — «ничего нельзя трогать» — повторялся на протяжении всех лет, и был не менее важен, чем теория и практика. Сначала нельзя было трогать свою подушку, переселяясь из спальни в спальню, а потом и собственную голову. Они не были оторванными от мира роботами — работа над социализацией и общим развитием тоже велась, также по четкой программе, в соответствии с заданными стандартами. Важно, чтобы в большом мире иглу принимали за человека. За человеческий облик отвечали свои детали конструктора. Следующие годы Сеня почти не запомнил. Первый заказ — да, отпечатался, а потом жизнь стала какой-то механической, как у автомата на конвейерной ленте. Набор действий был разнообразнее и сложнее, чем у автомата, но души и сознательности в них вкладывалось столько же. Даже не сознательности — сознания. Это были сомнамбулические телодвижения длиною в годы. Однажды в этом сне появился Сашка, который, при всем своем уме, не смог отличить иглу от человека. Та встреча была единственной, о чем Сеня в своей жизни по-настоящему жалел. Висеть на перекладине в каком-то неизвестном железном ящике, голым, с раскинутыми ногами и завязанными глазами было неприятно, конечно, но, по крайней мере, ледяная вода не лилась сверху, фиксирующие ремни не впивались в кожу шипами, из-под ногтей не торчали загнанные туда лезвия, все кости были целыми, и вообще самочувствие оставалось неплохим. Даже если придется провисеть так всю ночь, не беда. Психика не пострадает! Хотя, конечно, отвык он очень. Двадцать восемь лет после «аттестата», двадцать один — после полного разрыва с «Иглой». Нормальные такие каникулы. Этих каникул не должно было случиться, но Осик решил, что должны. Странный он. Когда «Игла» сообразила, что Сашка плохо влияет на мастерство их сотрудника, и соорудила для Сени контракт на Сашку, Сеня очень много и тяжело думал. Он даже не знал доселе, что способен на такую напряженную мыслительную активность, что она вообще в нем заложена. С одной стороны был идеальный конструктор, с другой — что-то невнятное, эфемерное, не поддающееся логике, но почему-то невероятно прекрасное. Его любили, он любил. Его совершенно искренне принимали за человека. Борьба была более выматывающей, чем любые, даже самые садистские тренировки, и конструктор победил. Работа была выполнена на высочайшем уровне. После этого все должно было войти в свою колею, но, то ли какая-то деталька выпала и потерялась, то ли перегорело что-то, но автомат сломался. Того несчастного министра, ставшего его последним заказом, Сеня не довел до конца. Безопасники бы его не получили, замети он следы, как подобает, но он по сути сдался им. Вскоре он уже не был так уверен, что поступил правильно, но Осик не дал ему много времени на тюремную рефлексию. Сеня долго ждал от него заказа. Когда вдруг является солидный влиятельный дядька с крупным синим бриллиантом на пальце и вытаскивает профессионального убийцу из помойно-каменного мешка, то это явно неспроста. Это же не кошку из приюта забрать. Их знакомство в комнате для свиданий было нелепым, как сцена из дурацкой рекламы. Осик сразу снял с него наручники (причем, Сеня мог бы поклясться, что ключа у него в руке не было), всучил ему шоколадный батончик с воздушным рисом и уселся на стальной стол рядышком, почти уткнувшись коленкой в его плечо. Немного посидел молча, болтая ногами, потом радостно хохотнул и заявил: — Да это фальшивка! — он сунул Сене под нос свой палец с перстнем. — Я сам его сварганил, минутное дело! Сеня поморгал и отвернулся. Оказалось, что он пялился на камень, как прилипший. После освобождения от унылой лагерной формы, одной на всех, и стрижки «почти ежик», одной на всех, у него развилась какая-то повернутость на украшательствах. Изумительный синий бриллиант не был фальшивкой — иглу учат мимикрировать в разных обществах, в том числе тех, где эти штуки в ходу. «Сварганить» этот камень дядька никак не мог, но Сене, в общем-то, было плевать. Годы тянулись, а заказа не поступало. Осику ничего от него не требовалось — вообще ничего. Не было ни заданий, ни правил, ни порядков, ни требований, ни даже просьб. Делай, что хочешь, живи, как хочешь. Даже полученную магическую способность можешь не использовать, если лень. В божественную абсолютную бескорыстность Сеня не верил и продолжал ждать, когда ему выставят счет. Он катался по миру, по тем местам, о которых рассказывал Сашка, и везде, в каждой точке и в каждом моменте он ждал. Он пропустил тот день, когда перестал ждать, но мотивов благотворительного жеста так и не понял. Осик на все вопросы отшучивался или нес какую-то дикую дребедень, которую невозможно было слушать, и Сеня сам затыкал ему рот и долго не возвращался к теме. Одно условие, впрочем, Осик ему поставил. Почему-то он так забавно смущался при этом, мялся, топтался, вроде бы даже розовел щеками, и, наконец, отведя взгляд, кашлянул в кулак свое условие — никого не убивать. Но Сеня и не собирался. Никакой пылесос не займется уборкой, пока его не включат. Следить за временем, качаясь на перекладине с завязанными глазами в железном ящике, было затруднительно, но ворота скрипнули, открываясь, явно раньше, чем наступило утро. Сеня напрягся, навострился, отогнав от себя преждевременное облегчение. Что будет дальше — неизвестно. Демид просто снимет его и отвезет домой? Или он привез с собой какие-то ужасные извращенские приспособления и сейчас пустит их в ход? Или приехал не один, и сейчас в ход будет пущена целая толпа? Или он вообще не приехал, а прислал Рамиля? О том, что пришел не Демид, Сеня догадался по шагам. Они были быстрыми и тяжелыми, как у сильно раздраженного человека, прущего к тебе напролом, чтобы крепко вмазать. Демид никогда так не ходил, он любил отыгрывать степенного аристократа, расслабляющегося в своих покоях. Это был и не Рамиль — тот передвигался чинно и аккуратно, будто стараясь не тревожить воздух. Когда шаги оборвались у его головы, Сеня зажмурился под повязкой, приготовившись к удару — организм подсказал ему приготовиться. Но удара не последовало, а повязку с него сняли мягко и бережно, как будто под ней могла быть жуткая рана. Рядом стоял Осик, а темно-зеленая мгла в его глазах расплывалась по белкам, не умещаясь в радужке, и норовила выплеснуться из глазниц. — Не трогай, — сориентировавшись, попросил его Сеня, когда Осик потянулся к фиксаторам. — Я его дождусь. Осик замер, не торопясь ни расстегивать ремни, ни убирать от них руки. Перевел взгляд на лицо так натужно, будто двигая тяжелый валун. — Ты идиот? — спросил он тихо. Вдруг разозлившись, Сеня дернул ногой, насколько позволила длина цепочки. — Не лезь, — бросил он, задавив горлом грубость. — Тебя не касается. Как он вообще узнал? Глупый вопрос, от Киры же. Она присматривала за всеми — премерзейшая привычка. Докладывала ему то, что считала нужным доложить. Как будто своих дел у них не было. Осик набрал полные легкие воздуха и медленно выдохнул. Гневная зелень не уходила из его глаз, и весь он выглядел каким-то кипящим под кожей, наэлектризованным, налитым. Нужно не иметь никакого инстинкта самосохранения, чтобы злить его сейчас. Сеня не был ни мазохистом, ни самоубийцей, ни экстремалом. Он любил нежность, мог терпеть боль, и не мог терпеть вину. Выполняя заказы «Иглы», он понимал, конечно, что поступает неправильно, но чувства вины у него тогда не было. Он был прошит убеждением, что организация убивает людей, а не он. Он — только инструмент, оружие. Он познакомился с этим страшным чувством после выполненного заказа на Сашку, и оно, чувство, смело неподготовленный организм, как подгорную лачугу лавиной, выпотрошило его, вышвырнув все лишнее и необходимое, освободив место для себя и заняв его до последнего уголка. Это чувство никогда не спало, но иногда лежало без движения, отдыхая, и тогда потревожить, расшевелить его было проще простого. Потревожить его можно было чем-то несравнимо меньшим, чем неосторожность огорчить Осика. Огорчить Осика — неимоверно страшнее, чем разозлить. — Прости, — дыхнул Сеня, снова жмурясь, запирая жгучую влагу. Он никогда не плакал до встречи с Осиком — не умел. Даже Сашка его этому не научил, только Осик. И как-то не рассчитал с уроком — слезы теперь вскипали по малейшему поводу. Как будто их просто скопилось слишком много, и теперь хватало любой трещинки, чтобы они просочились. — Прости, — повторил Сеня надорванным шепотом, когда Осик наклонился и прижался губами к его лбу, к фасаду этой бестолковой, неполноценной, изувеченной головы. Которая по-настоящему человеческой так и не стала, хотя настолько хорошо натаскалась притворяться, что теперь сама себе почти верила. — У меня есть план, — сказал Осик, погладив его по месту поцелуя, как будто желая размазать и втереть свою ласку. — Сейчас я тебя сниму с этой гадкой каракатицы, ты оденешься, и мы двинем в тоннель домой. Не к твоему упырю домой, а к нам. Рамиль уже наставил букетов сирени в твоей комнате. Я знаю, что ты не оскорбишь его пренебрежением к этим стараниям. А если оскорбишь, в следующий раз он заварит тебе чай с дохлыми мухами — я его попрошу. Он не торопился реализовывать свой план — ждал ответа. Из трогательной косолапой деликатности давал иллюзию выбора. Сеня кивнул, выдав в ответ иллюзию слабой улыбки. У него был свой тайный умысел, своя незримая корысть — он рассчитывал, что, сняв с перекладины, Осик его обнимет.