Виновато солнце

— Да без мух он, мать твою, пей! — рявкнул Осик, хлопнув обеими ладонями по столу. — Вот же нюнька капризная, бесишь меня! Нормально накормить Арсения он отчаялся, но влить в него чай и впихнуть печенье настроился неколебимо. Маленький стол в спальне был заставлен восхитительной выпечкой разных форм, цветов и консистенций, проникновенно благоухала сирень в больших круглых вазах, уютно светили теплые торшеры, но благость не наступала. Арсений тревожно горбился на стуле и явно хотел сбежать, а Осика штормило и жгло внутри буйной энергией так, что даже любимых гипершоколадных пирожных не хотелось. Когда не хочется сладкого — это дурной знак. — Ему не понравится, что я не дождался, — пролепетал кукленок, безвольно поднимая большую кружку с остывающим чаем — таким напряженным жестом поднимая, будто она весила не меньше пары силикатных кирпичей. — Зря ты меня утащил, Осенька. Будет скандал. Осику хотелось отвесить ему знатную оплеуху, и он бы отвесил, если бы это могло помочь. Но так просто подобные вопросы не решаются. Иномирные магические монстры, придворные козни, бюрократическая тухлятина, даже собственное выходящее из-под контроля тело — все это мельчает, когда заходит речь о проблемах с близкими. Эти близкие, чтоб их прыщи заели, — самая сложная математика и самый тонкий лед. Что ему стоило бы избавиться от вредоносного упыря? Припугнуть, откупиться, отправить в такую дыру, из которой он не вернется. Сделать из него неразумного зомби-помощника для Рамиля. Даже устранить физически — это крайняя мера, вразрез с совестью, но тоже вариант. Осик знал, что беда не в Демиде, что надо лечить наркомана, а не прятать дозы, но лечить наркоманов он как раз не умел. Он не знал в своей жизни никого, кто бы так себя ненавидел, как Арсений, а самый простой способ борьбы с самоненавистью — это самонаказание. Прямо как толстяки на диете! Нажрался жирных пирожков, обматерил себя, и в наказание опять нажрался — чтоб еще хуже было. — Ты давно не спрашивал, почему я тебя вытащил из тюрячки и взял в кластер, — прочирикал Осик, бегая человечком из пальцев вокруг блюдца с глазированными орехами. — Больше не интересно? Арсений вернул кружку на стол, так и не донеся ее до рта. Синяки под глазами на его отощавшем заострившемся лице напоминали грязные лужи в мрачной мартовской подворотне. Осик жутко скучал по тому привычному кривляке, который гонял на роликах по дорожкам в саду, танцевал на крыше без музыки, красился в стиле гейш для забавы и вечно лез ко всем с поцелуями. Это было игрой, манипуляциями светлого тела, умело скрывающего дырявую душу, но тогда у Сени были силы на игру, а теперь их не стало — упырь высосал. — Мы с тобой одной крови! — воздев руки, изрек Осик нарочито патетично, чтобы скрыть смущение. — Два одаренных уебка, нагадивших так, что на сотню посредственных уебков хватит. Но, когда ты всерьез нагадил, лучшее, что можно сделать — это простить себя. Потому что, пока ты считаешь себя дерьмом, ты позволяешь себе делать дерьмо. Больше и больше, масштабнее и масштабнее. Терять-то нечего! Это опасный путь, ты пугаешь меня, дорогой мой. — Ты за Демида беспокоишься? — болезненно хохотнул Арсений, подтягивая ногу на стул. Обняв коленку и положив на нее подбородок, он стал похожим на какого-то лохматого пожеванного червячка. Демид ходил под нависшими тяжелыми молотами, не подозревая об этом. Осик беспокоился, что Кира психанет и размозжит его, что Сеня психанет и размозжит, и в собственном терпении он тоже не был слишком уверен. И как тогда смотреть в глаза Тимохе, когда он вернется?! Да и вообще, это же Тимохин брат. Близнец сучий, хоть никто в мало-мальски своем уме их не спутает. Шикарный образец того, как содержание меняет форму. Эти двое — как молитва и проклятие, сложенные из одних и тех же букв. Осик мотнул головой, и его пальцевый человечек футбольно пнул по ореху, выбив его из блюдца. Пафос тоже та еще вражина. Как начнешь пафосничать, так и не заткнешься. — Ты же догадался, почему я не принял в кластер упыря? — осторожно спросил Осик и получил в ответ вялый унылый кивок. — Человеку с подобной натурой сила дала бы какую-то крайне мерзкую способность. Например, превращать в говно весь шоколад в округе! Ох, и настрадались бы мы от него, стань он магом. Ты насвинячил в жизни, спору нет, но это не показатель. Сила сделала тебя целителем — это все, что нужно знать о тебе. Задранная нога Арсения стекла вниз, на пол, а сам он вцепился руками в края сиденья стула, как будто опасаясь стечь на пол целиком. Он выглядел таким несчастным и хилым, как будто мог бы умереть от легкого толчка. И эта его хилость казалась заразной — такой, что и свет торшеров серел, и сирень вяла, и ночь становилась душной, несмотря на распахнутое в росистую свежесть окно. — Но ты тревожишься, что я могу сделать с Демидом что-то нехорошее, — напомнил Арсений, неприветливо сверкнув мокрыми глазами. — Как это вяжется с моей человеколюбивой целительской натурой, в которую ты так веришь? — Не ты можешь сделать, а твоя болезнь. Осик уже сам стал жалеть, что уволок его из ангара с перекладиной и затеял этот упадочный сопливый разговор. В разговорах не было никакого смысла. Еще ни одну залипшую на козла жертву не спасли словами. Осику хотелось отмыть его, оттереть жесткой щеткой, завернуть в одеяльце и спрятать в свой карман — в самое безопасное место, где проще всего защищать, но подобная защита — тоже насилие. Арсений расцепился со своим стулом и юрко метнулся к нему на коленки. Уселся по-детски, горячо обнял, уткнулся лицом в плечо. Осик обнял его в ответ, вздрогнув сердцем. На секунду ему даже показалось, что они тут не зря пренебрегали нормальным ночным сном. — Ты ошибся, Осенька, когда со мной связался, — мрачно пробормотал Арсений, вытирая глаза о его рубашку. — Такие, как я, жить не могут. Из меня ни иглы, ни человека не получилось. Если бы ты не влез, меня бы наши устранили раньше, чем тюрьма, и это было бы логичным, правильным концом. Тогда я боялся, а теперь бы не испугался, потому что теперь очевидно, что я безнадежный. Демид расковырял эту вонючую дыру, напомнил. Я — лишний, только вы с Кирой и Марком этого понимать не хотите. — Потому что мы — твоя семья. Осик плохо слышал его слова — они как будто распадались в загустевшем воздухе на звуки, незначительные по отдельности. Лава, пульсирующая в его артериях, стала слишком стремительно увеличиваться в объемах и слишком шумно бурлить — соблазнительное тело, прижавшееся к нему, было тому причиной. Арсений — очень слабый маг, потому что вечный синдром самозванца мешал ему питаться от Оси полноценно, но и его хватило бы на несколько часов облегчения. Лер бы помог гораздо лучше, но его Осик твердо решил больше не трогать. И вообще никого не хотелось трогать — с такой-то целью. Но, когда в голове мутнеет от кипящей красной мглы, думать о морали становится сложнее. — У тебя высокая температура, — заметил Арсений очнувшейся способностью. — Почти тридцать девять. Не пойму, что с тобой, какая-то странная симптоматика… Он хотел отодвинуться, слезть с колен, но Осик не смог его отпустить — не получилось разжать руки. Грохот собственного сердца оглушал его, перед глазами плыли длинные медно-золотые облака, волна крупной дрожи прошивала от макушки до пяток и бежала обратно. Осик свои симптомы отлично понимал. Он слишком долго не гасил себя сексом с магом — было много дел, а потом свалился Сенечка со своим ангарным приключением, и пришлось идти к нему, да поить его чаем. Безуспешно, притом. Теперь Осика подхватило раскаленным маслянистым вихрем и понесло, комнату как будто размыло, твердые поверхности рассосались, а рваное дыхание не насыщало кислородом, а наоборот, отнимало воздух, кружа голову и лишая чувства реальности. — Так, ну-ка отпусти меня, — неожиданно остро сказал Арсений ему в ухо. — С тобой что-то не так, я попробую помочь. Осик хотел отпустить, но его кулак сжал Сенины волосы, оттянув их назад, и окаменел в спазме. Вкус крови во рту, зуд в челюстях, испарина, мурашки — стандартные предвестники чего-то куда более чувствительного — чего-то, до чего нельзя доводить, что необходимо купировать хотя бы на этом этапе, а лучше раньше. Почувствовав уткнувшийся в него зверь-стояк, Сеня превратился в поскрипывающий от давления торос, и Осик, почти сбросив его с себя, рывком поднялся. — Только не забивай себе голову, ладно? — Осик виновато улыбнулся ему и прошел мимо к двери. — Дело не в тебе, конечно. Ложись спать. Не став дожидаться ответа, он торопливо покинул спальню. Стены коридора двигались, делая его то широким, как зал, то узким, как расщелина. Осик шагал по нему стремительно, не думая о том, куда он идет и зачем. Его качало и бросало из стороны в сторону, будто только что выплюнутого центрифугой, и в глазах мельтешили разноцветные мошки. Тянуло забраться куда-то повыше и заорать во всю глотку, как дикое чудище, разнести на куски что-то большое и твердое, подраться с кем-то мощным и яростным. Навстречу ему шел Рамиль с лейкой для комнатных цветов, и он не годился для драки. Почти поравнявшись с Осиком, он остановился и серьезно уставился на обои. — Не уверен, что так должно быть, — деловито высказался он. Осик посмотрел туда же — на глубокие дымящиеся трещины, располосовавшие стену. До сего момента он считал их своими галлюцинациями, но, если Рамиль их тоже видел, значит, дело стало совсем дрянь. Сила начала разрушать пространство. Уничтожение Стограда когда-то началось с подобного. — Не выпускай его из дома, — велел Осик, махнув на оставшуюся позади дверь Арсения. — Пусть дождется меня. — Понял, — четко ответил Рамиль и пошел дальше. Коридор дернулся и коротко ухнул вниз, как кабина сломавшегося лифта. От неожиданности Рамиль выронил лейку. — Осик, — сказал он строго, обернувшись. — Сделай с этим что-нибудь. Осик судорожно потер пульсирующие виски, стремясь разбудить, собрать себя и свою развалившуюся волю. — Извини, — отозвался он потерянно и, собравшись-таки, переместился. Вокруг него выросли заснеженные горы. Он оказался на узкой обледенелой тропе, очень близко к голубовато-стальному небу, и очень далеко от покрытой спящими зимними лесами равнины. Мороз делал воздух сухим и трескучим, но Осику и тут было жарко от его внутренней бурлящей магмы. Идти по ледяным кочкам в летних ботинках — нелегкое дело, но путь был коротким, и за ближайшим поворотом тропы оборвался небольшим строением из грубого камня. Дом был пустым и холодным. Каменные стены, каменный пол, потолок из какого-то неизвестного материала, похожего на темное матовое стекло. Окна всегда держались закрытыми ставнями из того же материала, что потолок. Из мебели — кровать, простой стол со стульями, несколько крепких старых сундуков. Освещался дом факелами, закрепленными на стенах, но пламя тоже было холодным. Хозяин дома не любил тепло. Ледяной дракон — так называл его Осик, хотя Шадеваль не был ни драконом, ни ледяным, но облик его крепко отдавал чем-то таким, эпично-легендарно-сказочным. Особенно белоснежная жемчужная кожа, прохладная на ощупь, и перламутровые пластинки, напоминающие осколки ракушек, покрывающие спину, голову и задницу. И подвижные рептильи глаза с вертикальными щелями зрачков под мерцающими снежинками веками. И когти, такие же белые и мерцающие, которыми он мог бы разорвать быка, если бы захотел. Наверняка, кого-то он ими рвал, ведь нужно же чем-то питаться в отсутствии супермаркетов, круглосуточной доставки и дворецкого. В этом мире из радостей цивилизации были только наука строить такие вот дома, да искусство сочинять мифы. Некоторые радости чужой цивилизации, впрочем, воспринимались Шадевалем хорошо — например, презервативы. Никогда он не противился их использованию, хотя и особо смысла в них не видел. Рост и мускулатура Шадеваля вызывали у Осика восхищенное обмирание, а то, как он скалил льдистые крокодильи зубы в пиковые моменты, напоминало о каких-то первобытных забавах с полубезоружной охотой на диких зверей. Шадеваль что-то сказал при встрече, но Осик, перемещаясь экстренно, не захватил свой переводчик. Да и если бы захватил, вряд ли бы что-то понял. Сейчас даже родная речь звучала бы для него радиопомехами. В Шадевале не было ни капли магии, но его иномирная природа сама по себе — лучший огнетушитель, который можно вообразить. Рьяно утихомирив свой вулкан, Осик развалился на жесткой кровати и задышал, как здоровый. Сразу стало зябко и неуютно, и даже чуть-чуть тревожно, как будто он заблудился в незнакомых местах. Он не любил чужие миры, хотя ходил по ним легко и беспрепятственно всю жизнь, за исключением того короткого периода, когда был заперт в клетке Аквилона. Он никогда не терялся и не попадал в серьезные передряги, мог вернуться в любой момент, но все эти потусторонние сферы не давали ему ощущения сцепления, а без сцепления с миром он чувствовал себя маленьким. Некоторые неродственные детали, впрочем, стоили того, чтобы к ним приходить. Например, ледяной дракон или невероятная луна. Шадеваль, лежащий рядом, опять что-то сказал, и интонация показалась Осику заслуживающей внимания. Что-то было в ней такое… предупреждающее. Похожее на притихшую и прижавшуюся к земле мелкую живность, почуявшую приближающуюся опасность. Пришлось сесть, сконцентрироваться и соорудить переводчик. Одну его часть надеть себе на палец кольцом, другую — налепить дракошке на щеку наклейкой с Хэллоу Китти. Шадеваль поморщился и поскреб наклейку когтями, но сорвать ее не мог, если хотел поговорить. — Больше не приходи, — его голос, похожий на хруст раковин и костей под колесами броневика, отдавался в голове Осика инородной мыслью с заметной задержкой, потому что мастерить девайс пришлось впопыхах и тяп-ляп. — Ты тревожишь горы. — Чего?! — Осик вскинулся обескуражено, ударив пяткой по шершавой мешковине простыни. — Что ты такое толкуешь там? Он был уверен, что Шадевалю нравятся их встречи. Да и не могло столь шикарное, могучее и гордое существо позволять трахать себя против своего желания. Ерунда какая-то произошла, козни врагов, не иначе. — Ты тревожишь горы, — повторил дракон, тоже сев, и сразу став таким массивным и нависающим, что слова его моментально набрали вес. — Твоя магия их трясет. Твои появления делают в них дыры. Я потворствую тебе, вызывая на себя гнев гор. Мне с тобой хорошо, но больше не приходи. Его надбровные дуги приподнялись и сдвинулись к носу, придав ему одновременно суровый и горестный вид. Осик понял. Здешний народ почитал природное и естественное, соответственно не почитая сверхестественное. Не живи Шадеваль так уединенно, принял бы гнев не только гор, но и сородичей. Их связь была безумной для Шадеваля и эгоистичной для Осика. — Ясно, — вздохнул Осик, пожевав губу. — Может, тогда ты ко мне? — он неловко попытался пошутить. Шутливо не было. Сегодняшний контакт с дракошкой дал ему несколько дней замечательного состояния и еще с неделю удовлетворительного, но что потом? Впору всерьез рассмотреть то несуразное предложение Лера насчет гарема! Лучше уж крушить культурные традиции, чем города. Он поцеловал Шадеваля в жесткие глянцевые губы на прощание, кое-как оправил одежду и понуро ушел. Дома было тихо, спокойно, сонно. Он остался жить в Пустоши Гросса, не пожелав переселяться поближе к работе, и его огромный безлюдный особняк стал казаться ему сердцем Пустоши, ее квинтэссенцией. Кира в нем почти не появлялась, теряясь в каких-то своих важных государственных делах, ее громыхающий жизнью муженек вертелся где-то рядом с ней, Сенюшка погряз в упыре. Кластер рос и расширялся, раскидываясь сетью; новых членов Осик принимал исправно, выполняя данное Леру обещание, но пригласить на чай или на купание в пруду было некого. Вернее, пригласить-то можно, а вот вытолкать через десять минут уже нельзя. Осик на цыпочках проскользнул в спальню Сени, нашел его спящим в позе замерзшего котенка и без раздумий лег рядом. Не просыпаясь, ласковое тельце сразу прильнуло к нему, уложило голову на его плечо, и стало Осику так сладко и горько одновременно, что хоть скупую стариковскую слезу пусти. Другой котенок мерз где-то один. Крошечная пылинка, потерявшаяся в бессчетном множестве огромных вселенных. И это печально, что он потерялся, ведь его-то как раз не захотелось бы вытолкать через десять минут.