Виновато солнце

Тим устал. Ураган безумных, диких, страшных снов трепал его, как клочок тонкой тряпки, швырял, рвал, скручивал в жгут. Ему снились оглушающие ритмичные пульсации, словно он оказался внутри громадного живого сердца, снилась гигантская сеть кровеносных сосудов, уходящая в черное небо, снился огонь, очень много огня. Тим горел, боль уничтожала его, она была настоящей, вылетающей в реальность и уничтожающей ее тоже. Он истошно кричал во сне, бился, выкручивал руки и ноги, выламывал суставы. Вой ветра рвал барабанные перепонки, удары об острые скалы дробили кости, и кошмар казался бесконечным — таким, что не отпустит даже после смерти. Тим не мог умереть, не мог проснуться, его вселенная была бурлящим варевом из боли и страха в вечном котле. Бесчисленные голоса бубнили что-то на разных языках, то почти складным хором, то вразнобой, и почему-то эти голоса были отчетливо слышны сквозь вой ветра, пульсацию крови и собственные крики. Его тело то раздувалось, накачанное раскаленным воздухом, то сжималось в полуистлевшую мумию, а когда пламя сжирало его, оно разворачивалось снова, как цветок из тугого опаленного бутона. Он взмывал куда-то в необозримую высь и обрушивался вниз, его бешено таскало волоком по земле, оббивало им кочки, пни и обломки камней. Вдруг оказавшись на полу дома-корзины, Тим долго не мог понять, где он, и что происходит. За половину вечности, проведенную в кошмаре, он забыл этот дом. Его тело было в норме, за исключением крупной дрожи, ледяного пота и ободранного горла, но он не решался проверять. Отказывался даже пошевелить рукой, боясь выяснить, что ее нет. Боялся перевести взгляд с потолка на себя. Чтобы оттянуть момент встречи с собой, он стал осматриваться по сторонам, и сразу увидел Мию. Она лежала рядом, буквально в шаге, и она была мертва. Тим сразу это понял, хотя она выглядела естественно, без повреждений, неловкой позы или открытых застывших глаз. Она выглядела мирно спящей, и вроде бы даже чуть улыбалась. Тим протянул к ней руку, забыв о своем страхе обнаружить ее отсутствие, но в проверке не было нужды. Он нащупал окоченевшее тело — холодное и твердое, как поросший мхом валун. И только тогда он полностью проснулся. Он вскочил на ноги и метнулся к противоположному краю корзины — подальше. К ладони прилип холод безжизненного тела, и он машинально тер ее о свое голое бедро, чтобы отчистить, но чувство не пропадало. Мозг захлебывался в суматошных вопросах, которых вообще-то было мало, но они повторялись, долбили рефреном, множились, как клоны. Как? Почему? Что случилось? Может, показалось? Тим знал, что не показалось, но требовал от себя проверить, и не мог сделать шаг. Мия не выглядела ни больной, ни старой — почему она вдруг умерла? Почему именно здесь, на расстоянии вытянутой руки от спящего Тима? Милая веселая малышка, спасшая и выходившая его. От острой жалости стало трудно дышать. От невозможности принять произошедшее что-то давило, стискивало под ребрами. Он чувствовал себя обязанным подойти к ней, сесть рядом, и от стыда за свою детскую панику стонал сквозь сжатые до ломоты зубы. Он посмотрел наверх, как будто в поиске помощи от крылатого существа, и его паника резко сменила вектор, срикошетив от потолка. Трудно уложить в голове, что Мия и крылатый — одно существо, но это так. Никто не прилетит. Тим остался взаперти с мертвым телом. Он не сможет его похоронить, и оно будет лежать здесь, разлагаясь. Никто не заберет его, и не принесет Тиму еды и воды. Без еды и воды он скоро умрет, и они будут разлагаться вместе. Вдвоем среди разбросанных перьев. Нарисовавшаяся картинка показалась Тиму забавной, и он засмеялся, но смех был похож на задушенные хрипы. В детстве Демид любил таскать домой трупики животных и подбрасывать в закутки. Птичек, мышек, кошек. Когда жили на даче, еще кроликов и лягушек. Мелкий Тим ревел до икоты, думая, что брат убивает их всех. Демид с наслаждением и сочными деталями живописал расправы, но позже, уже взрослым, признался, что врал, и просто находил трупики. Они липли к нему, как мошенники к простофиле. Когда он забывал, в какую щель дома затолкал свою находку, вонь вскоре стояла жестокая. Тим медленно побрел вдоль стены, по окружности. Он шел долго — сначала по часовой стрелке, потом против, и постепенно успокаивался. Пыль, поднятая ураганом в его голове, оседала, внутри становилось прозрачнее, тише, и среди образовавшейся, наконец, пустоты у него вдруг возникло острое чувство дежавю. Это с ним уже было. Он уже просыпался после кошмаров в гнезде рядом с мертвецом, но в прошлый раз это был мертвый волуш. Здоровенный косматый детина с короткими бивнями, свиными глазками и двумя парами маленьких ушей. Тот волуш лежал с таким же умиротворенным видом, как сейчас фэни, и его жуткая морда казалась почти приятной. Мысль о нем запустила в Тиме цепочку реакций, похожую на стремительное, но последовательное и упорядоченное вскрытие коробочек, ящичков, торб, где из каждого хранилища выбрасывалась доза информации. Информация была самой разной — от рецепта каши до даты выборов городничего, от нынешней фазы луны до подслушанного на человеческом базаре скабрезного анекдота. Полчища мыслей бросились в сознание Тима, но не сокрушили его, а выстроились четкими фигурами, как громадный кордебалет, и задвигались с синхронной гармонией. Мысль-прима выступила вперед, оттянув внимание и свет на себя: репродуктивное паломничество почти завершено! Ура, можно возвращаться домой! Гнездо стало ненужным, и он сжег его. Оно вспыхнуло всего на мгновение, не успев даже создать жара, и осыпалось круглым пятном пепла. Он тряхнул головой, смахивая пепел с волос. Ночь, мягкая от первого снега, навалилась на него, влилась в кровь, наполнив восторгом, счастьем, энергией и свободой. Свобода запела, затопотала, забила в барабаны в каждом фрагменте его тела. Снова молодость, снова сила, снова путь в родной город, снова встречи! Но сначала надо закончить дело. Земля уже смерзлась, но его огненные когти копали ее успешно, хотя и не играючи. Обычай требовал могилу определенной глубины и формы, сачковать было нельзя, и он старался, выкладывался. Необходимо отдать своему прошлому телу последние почести. Уложив фэни на краю вырытой ямы, он склонился над ней с раскинутыми крыльями, закрыл глаза и приступил к чтению Славословия. Текст благодарственной речи был длинным, но простым, и воспроизводить его дословно было необязательно — достаточно сосредоточиться на нем, вложить чувство. За многочисленные повторения кворх давно выучил его, и теперь даже почти не импровизировал, но сосредоточиться на нем было трудно. Традиция проводить репродуктивный период вдали от дома вызывала у него досаду, он ненавидел паломничества, всегда рвался к милому жилищу и дорогим друзьям, и сейчас, когда до возвращения оставались последние шаги, он весь искрил и трепетал от нетерпения. Аккуратно опустив фэни на дно ямы, он слишком торопливо, недостаточно почтительно засыпал ее землей, утрамбовал маленький холмик и, едва не взвизгнув от ликования, взмыл в небо. Небо казалось шире, осязаемее, дружелюбнее — свобода молодого кворха обогатила и сдобрила его. Человеческие деревни внизу казались душевными и колоритными, и не грязными и примитивными. Человеческий парнишка, в чьем теле он Продолжился, совсем притих, затаился, как будто его и не было. Робкий и пугливый попался мальчик, но это и к лучшему. Это всяко приятнее, чем наглый и требовательный. — Тебе необязательно все время молчать, — все-таки обратился к нему кворх в угоду совести. — У нас равные права, я же не захватчик. Ты привыкнешь к симбиозу, и тебе понравится. Парнишка не отозвался. Он был каким-то порванным — смятением, страхом, сожалениями, тоской и бездной других, таких же нежелательных чувств. Он как будто не понимал, что происходит, и это было странно. Раньше кворха всегда встречали в новом теле с радостью и благоговением, как благодетеля и награду. Каждое разумное существо в мире мечтало принять его в себя. А этот… Чем он недоволен?! Но гадать об этом сейчас, когда на черном горизонте вот-вот проступят белые башни Ошиоры, в высшей степени неуместно. Великая Ошиора — город-торжество! Белые и красные знамена, сияющие шпили колоколен, самоцветы витражей, огни, огни. Город высился на каменных сваях — подальше от нелетающих, неотесанных, простых. Мадары придумали летательные аппараты и пытались ломиться в гости со своими нелепыми дарами и смешными предложениями, но кворхи их гнали, не давая раскрыть рта. Кворхам не нужны посторонние. Город встретил его скоплением маленьких пожаров. Ночью Ошиора не сияла золотом и камнями, но сияла жителями. Любимый кабак слепил зеркальцами и полированными медными шариками, отражающими многочисленную публику. Он решил, что дом и ванна немного подождут — сначала надо поприветствовать друзей. Они должны были приготовить подарок к новому рождению — что-то грандиозное, конечно, ведь успешное Продолжение — важнейшее событие в жизни каждого кворха, и происходило оно нечасто, только с износом очередного тела. Встреча прошла в соответствии с лучшими ожиданиями. Он знал, где искать свою компанию — некоторые из его друзей выбирались из этого кабака только на молитву. Все были ему рады, горячее вино хлестало фонтанами, подарок оказался даже роскошнее, чем предвкушался. Гремела музыка, летели искры и перья, мягко плыл густой пушистый снег за раскрытыми окнами. Чей-то взгляд коротко царапнул его, но это был только миг дискомфорта, который сразу забылся. Уже возвращаясь домой, вымотанным и переполненным затяжной гулянкой, он зачем-то вдруг вспомнил тот взгляд — с опозданием понял, кому он принадлежал. Одному из Старейшин, которых редко встретишь в увеселительных местах, но все-таки встретить можно, ведь Старейшины — тоже кворхи, и ничто кворшье им не чуждо. Подумав об этом, он снова забыл о том миге неуюта и с наслаждением отдался долгому глубокому сну. Выспавшись и посвежев, он нашел свиток в почтовой сетке на своем окне. Пергамент был красным, а ленточка — черной, говорящей о серьезности и официальности послания. Черные ленточки не сулили ничего хорошего — обычно ими перевязывали уведомления о налогах, изменениях в законах, внеочередных выборах и тому подобных скучных вещах. Он сразу приуныл и захотел отложить прочтение до тех времен, когда у него будет кислое настроение, но зерно озабоченности было посеяно, и даже насладиться в полной мере завтраком и ванной не удалось. Свиток отвлекал его от удовольствия, и он, разозлившись, решил разобраться с ним поскорей, покончить с этим досаждающим тревожным молоточком, тихонько стучавшим в голове. Послание содержало учтивое приглашение на Совет Старейшин, но на самом деле это было приказанием явиться. Он напрягся, растеряв весь заряд радости, остававшийся с приветственной гулянки. Что еще за новости? Где Совет, и где он? Что у них может быть общего?! Оставалось одно — поскорее это выяснить. Мудрые старцы явно что-то напутали, и стоило безотлагательно вернуть их на правильный, соответствующий их мудрости путь. Большой зал Совета вызвал у него такую застенчивость, которой он не испытывал, наверное, никогда. Он ожидал, что его примут в каком-нибудь закутке ратуши или вообще на крыльце — потому что где Совет, и где он?! Большой зал использовался только для самых значительных, эпохальных мероприятий. Нового мессию они тут, что ли, встречать собрались? Мудрецы высились на постаменте в своих пылающих мантиях, и черный цвет в пламени мантий преобладал над остальными. Ему стоило огромных усилий не исчезнуть тотчас в ближайшем к нему окне. Когда один из мудрецов — тот самый, что раскрыл свое пристрастие к кабакам — взял речь, кворх дерзко решил, что Ошиора сошла с ума за время его паломничества. Достопочтенный Старейшина вещал какой-то немыслимый вздор, а, если уж этих коснулась коварная длань безумия, то чего ожидать от остальных, обычных граждан? Впрочем, приятельская компания ни в чем таком замечена не была. Мудрец, объятый суровыми черными всполохами, прижатым до зловещей хрипоты голосом сообщил ему, что он-де попал в феноменальную ловушку, Продолжившись в чужом, не принадлежащем этому миру существе. И что его вины здесь нет, поскольку расчет и личная воля не участвуют в выборе Продолжения, однако ж допустить присутствие столь вопиюще инородного элемента они не могут — не только в Ошиоре, но и в самом мире. Что данный элемент необходимо вернуть на его место, тем самым выдворив из мест, ему не приличествующих. Ибо негоже облаку быть на земле, а дереву на небе. «Постойте-ка, а я?! — хотел вскричать в исступлении молодой кворх. — А мне не негоже быть где-то там, когда моя родина здесь?!» Хотел он вскричать, но голос пережало, как тонкую вену. Ошеломляющим, разящим был тот удар, почти смертельным. И понимал он, что мудрецам нет дела до какого-то там далекого чужого мира, что они с легкой душой предоставят тамошним обитателям сами разбираться с вопиюще инородным элементом, а здесь, именно здесь должен быть стройный порядок, и кому, как не венцу творения — огненному кворху — оберегать его и хранить? «Изгнание» — оглушительно взорвалось в мозгу, грохнуло самым гигантским молотом по самой гигантской наковальне. Нет, почтенные мудрецы не произносили этого слова, они говорили что-то о созыве шаманов на ритуал Срастания Корня, чтобы найти ту точку, из которой вывалился этот несчастный парнишка, и забросить его обратно. А событие-то и вправду набирало эпохальность, оправдывая Большой зал! Молодой кворх качался, подвешенный на хлипкой ниточке сознания, готовый сорваться в темноту обморока. Он так ослабел, что стал чувствовать страх своего человека острее, чем свой собственный. Ритуал Срастания Корня? Что это, во имя всего сущего, вообще такое?!