Виновато солнце

Телефон разрывался уже минут пять, и Демид его ненавидел. Вылезать из чудесной ароматной ванны не хотелось, а хотелось, чтобы звонилка заткнулась. Демид ждал, решив, что не уступит. Какой бы упертой ни была звонилка, он еще упрямее. Песец и Рамиль уехали за покупками, и прервать мерзкую трель было некому. Смешной Песец захотел отметить год их знакомства, приготовив какое-то особо хитрое блюдо, для которого требовались какие-то особо хитрые ингредиенты, и он не поленился отправиться за ними по рынкам юга Европы, потому что у нас таких правильных нет. Демид считал все это полной нелепостью — и необходимость именно аутентичных продуктов, и затею самостоятельно готовить при живом дворецком, и всю идею отмечать тот день, когда он попал в дом Гросса в совершенно убогом виде. Это вообще трудно назвать знакомством — когда один без сознания, но Песец считал тот день важным, и Демид не стал мешать ему развлекаться, но теперь, тихо бесясь из-за телефона, жалел, что отпустил его. Ванна, оставаясь чудесной, перестала радовать, и он сдался. Вылез и пошлепал в спальню, оставляя за собой рваные лужи и чуть заметный след аромата пачули. По пути вытерев руки брошенной на кровати рубашкой Песца, он брезгливо взялся за раздражитель и принял вызов. Звонила мать. Сначала Демид не мог понять, чего она хочет. Она рыдала, заикаясь и захлебываясь, и выудить из этой бурлящей каши что-то осмысленное не удавалось вопреки всем усилиям. Демид раздраженно пнул перевернутый кверху подошвой тапок, валяющийся рядом с его ногой. — Мать! — повысив голос, ледяным топором отсек он, потеряв терпение. — Помолчи. На несколько секунд в динамике все смолкло, потом послышались пережатые всхлипы и сбитое дыхание, а потом и слова, от которых Демид впал в ступор. Сухо попрощавшись с матерью, он сел на кровать и уставился перед собой. Ощущения были диковатыми. Весь прошедший год образ брата был чем-то смутным и незначительным — чем-то типа образа попутчика из поезда, с которым когда-то пришлось провести несколько часов. Да, вроде имелся брат, вроде куда-то делся — ну и плевать, не о чем думать. А теперь словно плотный занавес отодвинули, и, как свет в окно, в разум влетело осознание. Фей, цыпленок желтомазый, ты где?.. Первой мыслью, конечно, стала мысль набрать его номер. Демид два раза, натужно всматриваясь, пролистал список номеров в своем телефоне и не нашел искомого. Надо же, удалил. Как ненужный. Следующая мысль — сходить к Фею домой, но мать уже была там и обнаружила только толстый слой пыли, разложившиеся пирожки и соседей, которые не видели его много месяцев, а может и год. У лучшего дружбана Фея она тоже была, и тот тоже не в курсе. И что делать? Обращаться в полицию? К Гроссу? К его сучьей дочурке? Уж она-то точно найдет. Но… идти на поклон к этой самолюбивой стерве, смотрящей на него, как на таракана? Демид скривился, как от волны суровой тошноты. Быстрый жар растекся по рукам и ногам, прилил к голове. Как могло случиться, что он забыл своего родного Фея? Что это за бредовое затмение? Чертов Гросс с его Пустошью, с его магией. Другого объяснения ведь не может быть, кроме паршивой фэнтезятины, кроме дрянных аномалий. Демид откинулся на спину, рывком улегшись. Он должен был что-то сделать, но растерянность и паника — худшие помощники. Он никогда ничего не делал в порыве, только по расчету, по плану. Единственным резким необдуманным движением, которое он мог за собой вспомнить, была подножка Фею на входе в сарай на даче в раннем детстве. Им было по шесть, они неслись в сарай за ракетками для бадминтона, но Демид с порога нашел повешенного на балке отца, а Фей не успел его найти — был сбит и остановлен подножкой. Этот соплюн взялся реветь над своей ушибленной коленкой, и тогда Демид впервые заметил, какие красивые у него слезы. Он засмотрелся и даже забыл на минуту об отце. Удивительно, но с годами они становились только краше, только слаще ласкали сердце. Демид нашарил свой медальон на груди и сжал его с едкой злобой. Металлическое убожество, дающее ему черно-белую зернистую картинку, не впитает эти слезы так, как впитывали глаза. Не позволит достойно рассмотреть сжатые в тревожном напряжении плечи, дрожащие губы и взгляд больного щенка. Гросс не смог дать ему нормальное зрение или не захотел? Может быть, этот балаганный дед просто развлекся так, отпустил шутейку. Он же такой весельчак. В открытое окно сочилась прохлада мелкого дождя с запахом прибитой пыли, рассыпая мурашки по голой коже. Демид озяб, но почему-то не сообразил одеться. Он хотел бы закрыть глаза и представить Фея во всем объеме, но «закрыть» медальон он не мог, и образ Фея оставался прозрачным, замусоренным видом комнаты. Мозг казался затвердевшим, словно схваченным морозцем, неповоротливым, неловким. Семейка вшивых магиков чем-то одурманила его, отключила часть рассудка, повредила память. Но теперь он в порядке, осталось только вернуть себе свой милый пушистый хвостик. Демид дотянулся до отшвырянного телефона и ткнул в него, набирая Песца. — Возвращайся, — велел он, дождавшись ответа, и сбросил. Мысли вернулись к психанувшей матери. Надо же, ее замечательный светлый мальчик, ласковое и доброе солнышко, так непохожее на уебка-Демида, от которого вечно только проблемы и нервы, этот идиллически правильный сынуля выкинул фокус, скрывшись без весточки. Или влез в неприятности, далекие от его чистоты. Но любопытно, что она спохватилась только сейчас. На ней были те же шоры, она так же забыла про него. Точно ли Гросс виноват в затмении? Но куда же мог деться братик? Уехать молчком, сбежать — точно нет, совсем не его стиль. С ним явно что-то случилось. Воображение принялось рисовать Демиду картинки на потолке. Канаву, в которой медленно, запоздало таял потемневший снег, обнажая фрагменты подгнившего тела. Заросли в лесу, кучу листьев и веток, из которой торчали любимые Феем желтые кеды. Лес и куча в воображении почему-то были черно-белыми, как реальность, а кеды сочного лимонного цвета, безумно яркие и задорные. Потом фантазия сформировала погреб — тесный, с земляными стенами и грязными стеллажами из плохо струганных досок, и у дальней стены сидел Фей в обрывках одежды — скорее голый, чем одетый, весь серый и ссохшийся от долгого заточения, уже почти безразличный к судьбе. Его губы покрывали корки ранок, по телу расползались узоры синяков, шею обхватывала стертая полоска от грубого ошейника, а из-под задницы расплывалась маленькая лужица крови. От этой лужицы потянуло жаром, каким-то плотоядным волнением, пьяным душевным мандражом. Демид с шумом выдохнул, словно сбрасывая излишки жара, снижая давление. Выдох ничего не решил. Воображение уже забросило Демида в погреб, где его рука сжимала волосы Фея, притягивая его голову к своему паху, подожженному ажитацией. Вторая рука действовала в реальности, и удовольствие было острым, каким-то надрывным, похожим на боль и на драму. Удовольствие неровными одышливыми скачками двигалось вверх, к пику, оно дергалось, как будто сопротивлялось, не хотело даваться Демиду, буянило и истерило, и оттого только разрасталось, становясь мощнее, безумнее, и… Демид почувствовал чужое присутствие в комнате. Он не слышал, как открылась дверь в квартиру, как вернулся Песец, но теперь тот стоял невдалеке от кровати с бумажными пакетами и какой-то маленькой глянцевой коробочкой вроде подарочной упаковки для ювелирки. Весь жар в мгновение выветрился, воздушный шар кайфа, прежде стремившийся ввысь, упал и распластался по земле жалкой пленкой. Демид зашипел от досады, выпустив резко ставший унылым член. Неудовлетворенное возбуждение утяжелило его тело противным мутным осадком. Он сел без изящества, сгорбив спину и уткнувшись локтями в разведенные коленки. Посмотрел на Песца и поморщился, ощутив гадливость, будто случайно откусив от гнилого яблока. И как он мог заменить прекрасного Фея этим пидарковатым пугалом? Как умудрился прожить с ним столько времени, деля постель, ванну и воздух? Обмениваясь словами, взглядами и физиологическими жидкостями. Затмение, да, это оно. Морок. Может быть, сам Песец и наслал его? Ноги и руки вдруг задрожали от желания вскочить и сдавить, что есть силы, его тощую шею. Вышвырнуть его из дома и набрать новую ванну. Демид встал, и Песец сделал шаг назад — что-то почувствовал, заметил. Но нет, это был не он. Мать тоже забыла Фея, значит, дело не в Песце. Он просто воспользовался, подобрал сложившуюся ситуацию на полу. Сразу, как Гросс поручил ему разобраться с проволокой, он начал пользоваться. — Дем, — обратился он тихо и серьезно, взглянув с несвойственной ему твердостью. — Просто скажи, что я должен сделать. «Исчезнуть» — подумал Демид с ледяной злобой, но сказать это вслух он пока не мог. *** Машину трясло, будто она ехала по гигантской стиральной доске. Это был маленький, потрепанный жизнью грузовичок с кузовом, накрытым брезентом, и в этом кузове Тима мотало и кидало, как картофелину на дне ведра, которым размахивали в руке. Духота и жара тоже делали свое дело, и весь свой обед Тим выложил в два приема на закрепленный у борта ящик. Пекло стремилось убить его с самого утра, но дорога была лучше, поэтому завтрак удалось удержать в себе, а обеду повезло меньше. Та тетка, которая нашла Тима, побоялась к нему приблизиться, и он сначала не понимал, почему. Он сидел на желтой земле, сухой и твердой, как шершавый камень, в окружении редких полуживых кустиков, похожих на проволочные, и хлопал глазами, пытаясь сориентироваться. Он попал туда из снежной полутьмы, и полуденное летнее солнце ослепило его. Особого удивления не было — он устал удивляться, но сориентироваться хотелось. Тетка в халате и с длинной черной косой вышла из какого-то шаткого сарайчика, что-то гаркнула и навела на него ружье. Она держала ружье уверенно, явно не впервые, но будто бы не считая его достаточным средством самозащиты от такого, как Тим. Бояться Тим тоже притомился, и потому спокойно приподнял руки и даже почти не дрогнувшим голосом поздоровался. Тетка опять что-то рявкнула, напряженно перетаптываясь в стороне, и он вдруг почувствовал к ней совершенно невнятную симпатию. Объяснение этим явлениям — и ее страху, и своей симпатии — он нашел уже позже, а тогда просто сидел под прицелом и под солнцем, пока за ним не приехали на грузовичке и не препроводили в кузов. Препровождали его еще более грубыми выкриками и дулами дробовиков, но и такое обращение не показалось ему обидным — устал обижаться. Наоборот, к этим потным коричневым мужикам в шляпах с загнутыми полями он тоже ощутил некоторое расположение. Одному из них — более болтливому — Тиму даже захотелось улыбнуться. Он не улыбнулся потому, что мышцы были какими-то скованными, а лицо онемевшим. Шевельнуть губами оказалось тяжело. Когда машина двинулась, Тим остался один и без слепящего света, и его скукоженный организм начал помаленьку расправляться. Словно весенний сок побежал по его телу, пробуждая. Он заметил, что голый, но не совсем. Плечи и бедра покрывали медные и малиновые перья, а на голове — и не человечьей, и не птичьей — торчал кокетливый хохолок. Тим усмехнулся, окончательно простив тетке ее неприветливость, и сбросил кворшьи намеки, приняв свой нормальный человеческий вид. Ехали долго и некомфортно, но Тиму почему-то было хорошо. Да, жара, да, трясет, и голодно, и хочется пить, но внутри легкость и прыгучесть, как будто вышел с последнего экзамена на каникулы. Он вроде бы даже напевал что-то, валяясь на грязном ватном одеяле, поочередно задирая кверху ноги и руки. Когда завечерело, остановились передохнуть у речки-ручейка, изгибисто бегущей по зеленым камням. Тима выпустили на травку под теми же дробовиками и, узрев его вид, растерялись сначала тихо, а потом громко — принявшись переругиваться между собой. Тим слушал их ругань, чуть-чуть улыбаясь, именно теперь осознавая, почему ему хорошо, почему все эти незнакомцы ему милы. Они все говорили по-испански. Тим понимал только отдельные слова и некоторые короткие фразы, но этого было достаточно, чтобы воспринимать эту речь своей. Близкой. Он был дома — ну, или не совсем дома, но под своими окнами. Не где-то там, в далеких немыслимых вселенных, не с существами, в речи которых не понимал ничего, а с людьми. Пылко обсудив его банальную непернатую внешность, мужики поостыли и дали ему штаны. Тот, который особенно болтлив, дал ему хлебнуть из фляжки, но этот глоток не пошел впрок. Внутри вспыхнуло, лизнув пламенем коротко, но больно, и Тим понял, что горючие жидкости не подходят огненному кворху. Впредь — только вино и старое-доброе пиво. — ¿No cerveza? — спросил Тим, отдышавшись, но в ответ ему только глумливо фыркнули. Стемнело быстро, и речка-ручеек стала похожа на глубокую трещину в земле, на неровный разлом. Ярко-белая луна была такой маленькой и милой, что хотелось подержать ее в ладонях, ласково поглаживая, и сунуть за пазуху, хотя рубахой с пазухами Тим еще не разжился. Ему хотелось костерка, но мужики ограничились светодиодным фонарем, в свете которого быстро разделались со своими консервами, угостив ими и Тима, и поспешили поехать дальше. Ночью Тим даже не пытался спать. Сильнее, чем тряска, мешала суматоха внутри. Мужики не были похожи на добропорядочных обывателей, но и на отмороженных головорезов тоже, а для того, чтобы выяснить, кто они все же такие, ему не хватало знакомых слов. Они говорили что-то про самолет, веревку, больной зуб и хорошие деньги, и про то, что болтливый теперь женится на Лине — все между собой, а Тима удостаивали только недоверчивыми, но вместе с тем полными надежд и предвкушений взглядами. Одно слово врубилось в Тима, как громадный надувной мяч, упруго шлепнуло его, отбивая внутренности — «Гросс». За консервами при фонаре Осик был упомянут трижды, и всегда, судя по интонациям, в споре. Упоминалась и другая фамилия, неизвестная Тиму — его спутники явно не могли договориться, чья же им нравится больше. Уже подскакивая на ватном одеяле в ночи, Тим понял — они намерены его продать. Как неведому зверушку, за те самые хорошие деньги, которых с лихвой хватит на несколько свадеб с Линой. При таких перспективах, на таком распутье — к Гроссу или к кому-то другому — поди-ка усни. Следующая остановка состоялась утром. Солнце едва приподнялось над горизонтом, но уже жарило исполосованную длинными узкими тенями равнину. Деревья, отбрасывающие эти тени, по большей части были сухими и голыми — без листвы и без коры — просто обломанные, истертые ветрами останки. Тиму не понравилось это место, но размяться было необходимо, да и выбора, выходить или нет, ему не давали. На этот раз попутчик был один — тот, которого Тим называл Марио за похожие усы. Второго, болтливого, не было видно — может, спал в кабине после ночи за рулем. Марио был без оружия — расслабился. Он смерил Тима долгим изучающим взглядом и выдал длинную задумчивую фразу, из которой Тим выловил только слово «ты». Мужик нетерпеливо дернул челюстью и сказал что-то еще, быстро указав на плечи и бедра Тима — места его недавнего оперения. И стало ясно — он в сомнениях. На зверушку без перьев ни Гросс, ни второй потенциальный покупатель не клюнет. От Тима требовалось доказать свою ценность, иначе его могли просто выбросить здесь или вообще убить. Тревога стальным шаром упала в желудок. Отличной презентацией стало бы полное обращение, но Тим не чувствовал в себе кворха, тот затаился, а без него фокус не выдать, без него перед Марио стоял просто бледный патлатый парень с чересчур отросшими ногтями, которые в Ошиоре не дали времени постричь. Слишком уж экстренно созвали своих шаманов на ритуал вышвыривания из мира. Тим попытался воззвать к кворху, нащупать свои нечеловеческие закрома, сгрести потаенные свои способности в одну мало-мальски материальную кучку и выдать хоть что-нибудь эдакое, хоть глазами как-нибудь огненно сверкнуть, но, судя по унылому виду Марио, ничего не вышло. Тим смущенно улыбнулся ему, пожав плечами, и был разочарованно втолкнут обратно в кузов. Вслед за ним туда влетел мятый бумажный сверток с утренним пайком.