Виновато солнце

Болтливому остро захотелось помыться. Марио наорал на него, но все же завернул в городишко на пять домов, среди которых был и захудалый мотель с ржавым продуваемым душем. Впрочем, Марио мог орать по какому-то другому поводу — тут особо не разберешь. Тим заметил, что он вообще любитель лишний раз прочистить глотку. Спутники часто что-то выясняли и спорили, но Болтливый в целом казался более позитивным и легким. Ночлежка была сварганена из бумаги. Через тонкие хлипкие стены со всех сторон летели голоса, кашель, смех, топот, звяканье посуды, запахи жареного лука, подгоревшего мяса, курева, потных тряпок, затасканных башмаков и всякого прочего, неидентифицируемого. Но Тим по-прежнему был всем доволен. Его попутчики так расслабились, что оставили его в комнате одного, отправившись прогуляться перед ужином. То ли они считали его совсем беспомощным и полностью покорным, то ли просто были разгильдяями. Конечно, они заперли дверь, но большое окно оставалось распахнутым, а потолки в ночлежке такие низкие, что второй этаж выглядел скорее полуторным, и при нужде даже конченый ссыкун сумел бы спрыгнуть с такой высоты. Тим непривычно не чувствовал себя ссыкуном, но нужды прыгать у него не было. Зачем ему выбираться из этой дыры самостоятельно, без денег и документов, почти без одежды и почти без языка, если его и так отсюда вывезут? Пусть не с комфортом, но зато и без забот. Тим закрыл окно, в которое все равно вместо воздуха влетала только пыль, постоял под слабыми рыжеватыми струйками прохладной воды, вымыл голову растрескавшимся обмылком и лег на кровать. Древний вентилятор больше шумел, чем освежал, и Тим, лениво поднявшись, выключил его. Снова лег, растянувшись на комках отвратительного матраса (главное, не увидеть его без вроде как постиранной простыни), и на редкость сладко заснул. Наверное, последний раз ему так хорошо спалось в доме у Осика, когда Арсений, залечивая его порез на лбу, в качестве бонуса дал ему восхитительный облачный сон. Но разбудили его быстро. Спутники ввалились в комнату в сумерках, опрокинули что-то тяжелое и зажгли шершавую от мушиных экскрементов лампочку. Они громко энергично переговаривались, хохотали, дружески толкаясь, а у Марио щеки ярко розовели от помады, которую он, видимо, пытался стереть, но только размазал. Они были пьяненькими — слегка, но достаточно для того, чтобы отложить продолжение пути до утра. Кроватей в комнате было только две, обе узкие, и запах вопроса размещения сразу примешался к многочисленным запахам, просачивающимся сквозь символические стены. — Vamos a comer, — ржущим голосом предложил Тиму Болтливый, подозвав его размашистым жестом, и вопрос размещения тоже отложился. Тим спросонья голода не чувствовал, и куда-то тащиться ему было лень, но он не мог не оценить заботу — они пришли за ним, чтобы позвать с собой на ужин! А могли бы просто принести какой-нибудь кусок для него или вообще забыть. У ночлежки обнаружился крытый задний дворик — веселенький, весь увешанный гирляндами из огоньков, тряпичных цветов и каких-то мохнатых пестрых помпончиков. Выглядело это до крайности дешево, но очень мило и душевно, Тиму сразу понравилось. Там стояли исцарапанные, прожженные сигаретами пластиковые столы и стулья, сидели разнеженные липким вечером местные с тарелками и бокалами, из раритетного кассетного магнитофона негромко струилась старая попса. Пахло острой жирной едой, крепким алкоголем, дрянным табаком и самую малость кошачьей мочой. Тиму щедро налили какого-то чесночного супа с куриным крошевом, после которого он совсем разомлел и почувствовал себя почти счастливым. Его спутники продолжали что-то жарко и весело обсуждать за столом, но он перестал их слушать и пытаться понимать. Он слушал хиты Аббы и Бони Эм, слегка дрыгая ногой в такт, а потом музыка сменилась, и произошло нечто еще. Зазвучало что-то тонко-восточное, то ли флейта, то ли еще какая дудочка, Тим в этом совсем не разбирался, грянули барабаны, отбивая быстрый ритм, и Тим как будто провалился, выпал из себя. Он слышал динамичные хлопки ладоней по мембранам, видел снопы искр, впрыскивающихся в черное небо, чувствовал игру собственных мышц — потрясающе живых, горячих и послушных, но послушных не ему, а тому, кто очнулся под эти звуки внутри него. Темпераментному огненному кворху. Тим танцевал. Дворик был тесным, загроможденным, но музыка как будто вырывала клочки из других пространств и прилаживала их к этому, расширяя его, подстраивая под каждое движение, под каждый всплеск. Со стороны это было похоже на танец живота, только без томной женственности, а с чем-то солоновато-пряным и диковато-эротичным, как собирающаяся на острие сабли страсть. Тим не имел представления о том, как это выглядело со стороны. Как золотые и багряные костры его крыльев терзали темноту, созывая со всего городка людей-мотыльков, обступающих его в обескураженном, не верящем восхищении. Как отделяющиеся пламенные язычки его перьев разлетались по сторонам, прочерчивая медленные молнии, и гасли в воздухе. Как птица и человек чередовались в нем ежесекундно сменяющимися кадрами, сводя с ума зрителей, выдавливающих музыку своими воплями. — ¡Fenix! — выкрикнул кто-то, и этот выкрик будто послужил командой барабанам смолкнуть. Музыка закончилась, Тим замер. Тот раскаленный торнадо, что носил его над самим собой, выбросил его, вернув на землю. Тело ощущалось натруженным, но не уставшим, а упругим и гибким, напитанным силой. Кожа лоснилась от пота, растрепанные волосы падали на лицо, а дышалось ровно и глубоко, с какой-то особенной свободой. Тим чувствовал себя способным на все. Он был смелым, грациозным, красивым, вольным. Он выглядел человеком, но был кворхом, которому счастливо отдаться небо. Публика оглушенно замерла, не зная, то ли аплодировать, то ли разбегаться, спасаясь. Марио и Болтливый смотрели на Тима почти влюбленными глазами, но за этим сердечным блеском в глазах у обоих читалась тревога. Они хотели убедиться, что их внезапная добыча — не пустышка, но демонстрация дива другим не входила в их планы. Это фантастическое создание принадлежало им, и делиться с кем-либо они не собирались. Марио встал, не отводя взгляда от Тима, и протянул Болтливому раскрытую ладонь. — Dame las llaves, — тихо сказал он. Он ничего не добавил, но Тим и Болтливый сразу сообразили сами, что речь о ключах от машины, а не от комнаты. Что они драпают отсюда прямо сейчас, без всяких ночевок и дележек кроватей. Что даже поостывший суп лучше не доедать. Болтливый, заметно более поддатый, чем его товарищ, выполнил просьбу и медленно поднялся. Он держал руку на кобуре, но не доставал пистолет, а Тим вдруг услышал в глубине себя длинное и жуткое слово, состоящее почти из одних согласных — слово, которое человеку, наверное, невозможно произнести вслух. Это было имя кворха, который, наконец, представился ему. Тим с удовольствием и даже благодарностью принял это, но решил, что называть кворха он будет только кворхом, ибо иначе никак. В ставшем уже привычным кузове Тим развалился на своем одеяле. Горячая ловкая мощь продолжала струиться по его телу, но вызывала она не суету и взбудораженность, а какую-то веселую, почти ликующую уверенность, какую-то азартную стойкость победителя. Если бы сейчас Демид подкатил к нему с очередной своей гадостью, то был бы отшит парой слов — так, как Тим всегда мечтал его отшить и никогда не мог. Не потому, что не находил подходящих слов, а потому, что не имел уверенности и стойкости. — Как ты там? — улыбающимися губами обратился он к Демиду вслух. — Соскучился по мне, сучонок? Скоро встретимся. Перевернувшись на бок, Тим скомкал свободную часть одеяла в подобие валика и обнял его. Образ Демида был вытеснен образом Осика, и сладкое густое томление пришло на смену внутренней задиристости. — Куплю тебе такой огромный торт, каких ты еще не видел, — прошептал Тим мечтательно и боднул одеяльный валик лбом. — Такой, чтобы мы в нем оба поместились, как дуэт стриптизерш… Его совсем не смущало, что он разговаривает вслух с теми, кого рядом нет — он был слишком доволен собой для смущений. Замызганное одеяло, которое раньше вызвало бы к нем брезгливое содрогание, сейчас казалось таким удобным и замечательным, что потрясающе легко было представить, будто он обнимает Осика. Исхудавшего, правда, но возвращение Тима непременно вернет ему аппетит. Окончательно перемешавшись с фантазиями, Тим быстро поцеловал валик и заснул счастливым. А разбудил его переполох. Резкое торможение, занос, грубые выкрики, пальба. При заносе Тима швырнуло в сторону и ушибло о ящик, прежде принимавший на себя непереваренный обед, и это помогло проснуться, но не помогло очухаться. Пальба сначала показалась продолжением сна, в котором какие-то миски с грохотом вываливались из шкафа, но спустя время Тим все-таки сумел вспомнить, где он и с кем он, и сообразить, что выстрелы в этих условиях уместнее мисок. Все стихло быстро. Тим заполз в уголок, вдавившись спиной в борт, прижав к груди ноги и для верности накрывшись одеялом по самые глаза. В темноте кузов казался большим — таким, в котором есть шанс затеряться и спрятаться. Луч фонарика, любознательно заглянувший из-за отодвинутого брезента, в пару секунд обшарил пространство и нашел Тима, зажмурившегося от удара светом. Прятки закончились, едва начавшись. Тиму велели вылезать, и он вылез. Одеяло мешало, но почему-то не хотелось расставаться с ним, и Тим выбирался неловкой кулемой. Снаружи была душная звездная ночь, заросшая мелколистными кустиками и колкими пучками полусухой травы. Их плюгавенький грузовичок оказался зажат между двумя джипами-бугаями — один преграждал путь спереди, другой отрезал сзади. В свете фар переднего лицом в землю лежал Болтливый, и мокрый черный кратер на его затылке давал понять, что самостоятельно ему с этого места уже не убраться. Только чьими-то усилиями и только в мешок. — Лине это вряд ли понравится, — пробормотал Тим самому себе. — Да и мне не очень. Он не стал разыскивать взглядом Марио — и так было ясно, что судьба у них с Болтливым одна. Кворший танец догнал их неприятными последствиями, но Тим странным образом не чувствовал вины и не винил кворха. Что еще более странно — особой тревоги он тоже не чувствовал. Он даже попытался сформулировать на языке местных какую-то циничную шутейку про смену проводников, но ощутил резкий укол в шею, после которого ночь поплыла, будто ее облили растворителем, а потом и вовсе исчезла. Очнулся Тим в окружении кирпичей. Помещение было просторным и неожиданно прохладным, без окон и какой-либо отделки — только кирпичная кладка, бетонный пол и оштукатуренный потолок с несколькими длинными лампами дневного света. Из предметов интерьера — полюбившееся ватное одеяло и тяжелая толстая цепь, вмонтированная в стену одним своим концом и защелкнутая крепким кольцом на лодыжке другим. Цепь и кольцо завладели всем вниманием Тима — они как будто орали ему в лицо требование смотреть на них и только на них. От этого требования знобило, как от болезни, а собственное тело казалось чужим, потому что это какой-то бред — его тело на цепи. Такое может быть только в омерзительном сне, и, вероятно, в фантазиях Демида. Тим не мог отвести взгляда от своей закованной ноги. Это было так же неосуществимо, как в детстве выключить ужастик, зная, что после него будешь бояться протянуть руку в темную комнату к выключателю и пройти мимо зеркала ночью. Эти оковы были, как восклицательный знак, как прожектор, ослепительно ярко осветивший содержимое выгребной ямы. Пузырь Аквилона, гнездо кворха, а теперь… это? Тим затрясся, завибрировал каждой клеткой, вибрация нарастала с космической скоростью, и казалось, что еще немного, и он рванет, как реактор, оставив здесь только воронку, припорошенную кирпичной пылью. Кворх взметнулся огненным смерчем, пробороздил бетонный пол бесовскими когтями, разодрал воздух криком обезумевшего монстра и исчез в глубине человеческого тела, оставив глубокий болезненный ожог в виде кольца на лодыжке Тима. — Вот так вы обращаетесь с дорогостоящим товаром… — пробормотал Тим, оглушенный выплеском кворха. — Не соблюдаете элементарные условия хранения. Зародившаяся тяга разговаривать без собеседников вслух начала укореняться в нем, становясь привычкой. Он взялся за цепь, подергал ее, покачал и выпустил из руки. Она была еще горячей, но быстро остывала в зябком подвале. — Я требую косметолога и массажиста! — тявкнул Тим, а потом сложил ладони рупором и заорал, что есть мочи: — И маникюршу! Словно в сказке, скрипнула дверь, и вошла худая девчонка-старшеклассница в зеркальных солнцезащитных очках. У нее были мохрастые джинсовые шорты, блестяшка в пупке и два коротких хвостика, рожками-фонтанчиками торчащих на голове. С ней вместе вошел разящий запах дыма костра из непросушенных поленьев. — Бумажку принести? — спросила она весело. — Список будешь писать? Тим отвернулся, поджав губы. — В сортире ведро битком, мне не жалко, — продолжила копченая, подходя. — Меня Оля зовут. Я, кстати, умею делать маникюр. — Она помахала перед его носом рукой с короткими ногтями разных ярких цветов. Она плюхнулась рядом, на тимово одеяло, будто у них здесь пикник. Привалилась спиной к стене, раскидала ноги, раскинувшись в благостной отдыхающей позе. — Да не очкуй, это ненадолго, — заверила она вдохновенно. — Скоро все организуют, и двинешь отсюда. В шелка кружавчатые тебя нарядят, жопу воском натрут, чтоб сияла, будешь предпродажный, как арабская невеста. Ее речь лилась сладко, будто обещание райского отпуска в дивном уголке. Тим, продавая свои туры в позапрошлой жизни, и близко не с таким восторгом пел. — Что организуют? — уточнил он с легкой досадой, не поворачиваясь. — Аукцион! — торжественно объявила она. — Ясен пень, сначала все подумали про Гросса. Он, говорят, любит присунуть всякой нечисти. Но на аукционе, где другие извращуги подгребут, больше отвалят же. Пиздато мы придумали, скажи? — Пиздато, — выдохнул Тим из той холодной тени, которая вдруг накрыла его снаружи и выстлала изнутри. — А что там про Гросса говорят? — Чего? — копченая нехотя вынырнула из своих мечтаний о грандиозном коммерческом успехе. — Ну, он известный блядун, ему то ли для здоровья, то ли для магичности надо ебать всякое сказочное, да побольше. Вроде, у него гарем хер проссышь кого, но это треплют, небось, не знаю. Где б он целый гарем нечисти набрал? Но одну жар-птицу мы ему точняк подгоним! Или кому другому, если он жлоб. — Наверное, жлоб, — пробормотал Тим грустно. К Гроссу ему почему-то резко расхотелось.