Виновато солнце

Арсений долго сидел на балконе. Пил холодный фруктовый чай, курил, читал книгу в телефоне, дремал в удобном глубоком кресле. Ранним летним вечером город с небесной высоты их этажа казался мягким и бархатистым, будто сделанным не из камня, а из плюша. Белые башни, напитанные закатом, выглядели мирными и тихими, как засыпающие в безветрии облака. Они выглядели легкими, способными оторваться от бетонной городской подстилки и медленно поплыть ввысь, и постепенно раствориться на золотисто-розовом пороге космоса. Арсений не любил этот город, ему нравилась мысль растворить его. Освободить, расчистить пространство и заполнить его ласковым ветром. Населить невидимыми бабочками, чьи прозрачные ограненные крылышки ловили бы косые подожженные лучи, становясь заметными только на закате. Его внимание привлек шум. Негромкий, но настолько неуместный и… неправильный, что все вокруг сразу затвердело. Затвердел и сам Арсений, добираясь до двери спальни нескладным скрежещущим роботом. Шум доносился оттуда — из спальни. Теперь, когда Арсений встал за самой створкой, почти навалился на нее, тот сделался отчетливым и раздельным, не вызывающим сомнений в своем происхождении. За дверью занимались сексом, но не просто, а в стиле Демида. Гость, которого так нагло и вызывающе пригласили в их спальню, стонал жалобно, почти плаксиво — это и был стиль Демида. Не игра, потому что ему неинтересно играть, а искреннее пассивное несогласие. Демиду не требовалось, чтобы с ним соглашались, ему требовалось, чтобы подчинялись против себя. Ему стало скучно с Сеней, который слишком терпелив и не умел так ярко отзываться, и он привел кого-то, кто способен быть подлинно слабым. Кого-то… знакомого? Арсений дернул дверь, не раздумывая, и увиденное хлестко ушибло его. С Демидом был Тим. Он стоял на четвереньках на столе, прятал лицо в связанные спереди руки, а сзади из него торчала короткая толстая трубка. В трубку Демид неторопливо, смакуя каждое движение, опускал нанизанные на веревку шарики — красные и желтые, маленькие и большие, гладкие и с шипиками. Оба отдавались занятию и словно не заметили его появления. Один отдавался удовольствию, второй — стыду и муке. Тиму происходящее не нравилось, от него разило нежеланием так, что слезились глаза. «Неужели я выгляжу таким же жалким?» — подумал Арсений, как споткнулся. Глаза заслезились еще сильнее, и контуры комнаты двинулись, вытягиваясь вверх. Стол вдруг стал высоким — таким, что пришлось задрать на него голову, глядя, как на крышу многоэтажки. Ворсинки ковра под ногами стали огромными, и Сеня провалился в них по колено. Демид, ставший гигантским, наконец, заметил его. Наклонившись, поднял его, сдавив ладонью до болезненного хруста в ребрах. Небрежно нанизал его на свою веревку, щекотно протянув ее сквозь туловище, и Сеня с ужасом понял, что скоро, уже через пару шариков, придет его черед погружаться в трубку, торчащую из Тима. Погружаться в Тима. Горячая ладонь Демида огладила его с включившейся нежностью и опустила в узкую темноту. И в этот момент — момент пропажи света — в мозгу вспыхнуло. Арсений нервно усмехнулся и открыл глаза. Он стоял на обычном ковре перед обычным столом, на котором были только ноутбук и пульт от кондиционера, а Демид стоял напротив без всяких шариков, и никого постороннего в комнате не было. — Что ты мне подсунул? — спросил Арсений, постаравшись не пустить в свой голос претензию. — И где ты это взял? Демид в последнее время часто пропадал где-то и с кем-то, не беря его с собой и ничего не рассказывая. Заводил новые знакомства, расширял свой ареал обитания, закреплялся в столичной позолоченной прослойке. Его тянуло в мир снобизма и понтов, и он успешно ассимилировался в нем. Арсений немного нервничал из-за неизвестности, но радовался, что его не тащат на душные парфюмированные тусовки. — Ничего, — ответил Демид очень мягко и довольно, как будто что-то незримое ласкало его. — Никаких наркотиков. Арсений тоскливо отвернулся. Никаких наркотиков, как же. Подсыпал какой-то гадости в его чай на балконе, когда он задремал, и, конечно, не признается. Комната вдруг исчезла, вместо нее вокруг раскинулся парк. Ровно постриженные лужайки, молодые свежие деревья, извилистые дорожки, выложенные шершавой фигурной плиткой. Мягкое утреннее солнце трепетало в ресницах и растекалось по коже. Что-то легкое, но прицельное ударило в висок — бадминтонный волан. Он упал вниз, к голубым детским сандаликам, и Сеня, быстро наклонившись, поднял его. — Давай играть! — крикнула сестра со стороны. Она была маленькой, как первоклассница, в коротком летнем платье и с растрепавшимся от беготни высоким хвостом. Они играли, но он отвлекся на красивого переливающегося жука, которого заметил в траве. Сидя на корточках в своих шортиках на подтяжках, он осторожно тыкал в жесткого жука пальцем, пока не получил воланом в голову от потерявшей терпение сестры. Ему не хотелось махать ракеткой — у него не получалось. Он почти никогда не мог угнаться за подачей соперницы, а свои подачи выходили слишком слабыми, и даже в них он часто мазал, попадал ракеткой по пустому воздуху. Сестра была старше, ловчее, шустрее, во всех играх она была заводилой, а он слушался, потому что как еще, если она старше? Когда они играли в Барби, он был пупсом или собачкой, и иногда громадным кинг конгом, к которому Барби попадала в логово. Раз он был Кеном, но застеснялся целоваться с Барби, и после этого Кена ему не давали. Игра в куклы нравилась ему больше, чем те, где надо бегать и прыгать, потому что в беготне и прыжках он всегда проигрывал из-за своей мелкости. Ничего подобного в жизни Арсения никогда не было — ни сестры, ни кукол, ни голубых сандаликов — но Демид об этом не знал, а сам Арсений сейчас забыл. Погружение было живым и полным — не картинки перед глазами, а полное физическое и эмоциональное слияние. Он знал этот парк, в который они часто ходили летом по выходным, и очень любил их спаниеля, носящегося по лужайке в восторге свободы, падающего на спину и трущегося спиной о траву. Он знал, что родители сидят на лавке, прижавшись друг к другу плечами и вытянув ноги, и, слегка улыбаясь, наблюдают за их игрой, и что мама болеет за него, а папа — за сестру. А потом они пойдут в кафе, где столы стоят под большими желтыми зонтами, и будут есть мороженое и пить лимонад, а Биму нальют воды в миску, которую мама вытащит из своей большой сумки с кисточками. Из этих кисточек сестра будет плести косички, и Сеня тоже будет плести, повторяя за ней. Красное небо напугало его, потому что оно не должно быть таким. Оно стало таким в одну секунду, закипело и забурлило, как густое ягодное варенье, покрылось пеной. Черные молнии разрезали его на множество неровных угловатых кусков, и эти куски посыпались на землю, как обломки бетонных плит. Один обломок сразу снес голову сестре, другой придавил Бима, и тот ужасно завыл в смертельной боли. Сеня в истерике побежал к родителям, но папу разрезало осколком на две части, и одна его часть была уже мертвой, а вторая ползла на руках к нему, разливаясь темной кровью изо рта и глаз, а мама зачем-то вскочила ногами на лавку, прижав к груди свою сумку, и плачущим голосом запела песню, слов которой Сеня не понимал, как будто они были ненастоящими. Живая часть папы перестала ползти и, с хлюпающим звуком упав лбом в землю, застыла, а мама швырнула сумку в Сеню, как будто он был страшным зверем, от которого она пыталась спастись. Она промахнулась, но следом прилетел острый обломок неба, хоть и почему-то сбоку, а не сверху, и отсек ему ноги выше колен. Он упал, заверещал и захлебнулся, горло ошпарило, как если бы он глотнул кипятка. Короткая трава перекрасилась в серый, стала плотной и жесткой, как ковер, и мамина песня смолкла. Стало тихо, но Сеня этого не замечал, уничтожая тишину собственным криком. Ковер багровел, напитываясь его кровью. Солнце садилось, а свет не зажигали, и комната потускнела в предсумеречной мути. Арсений обнаружил, что боль, хоть и сильна, но не соответствует ситуации — она была такой, какую он мог терпеть без крика, и он замолчал. Его оторванные ноги валялись поблизости — одна совсем рядом, другая у стола, и ту, что была рядом, он зачем-то отпихнул от себя. Его обняли сзади кошачьими лапами — большими, как человеческие руки, светло-рыжими и тепло-меховыми. — Все хорошо, — ласково мурлыкнул на ухо Демид, поглаживая его грудь мягкими подушечками лап. — Ты красивый. Тебе идет. Арсений подался назад, прижимаясь спиной к горячей пушистой груди кота, и хотел погладить его лапы, но не смог — рук не было. Он не заметил, когда их оторвало, но сейчас одна лежала на краю стола и лила густую кровь на ковер, а другая каким-то образом крепилась на стене, и кровь из ее махров бежала по обоям множеством тонких струек, похожих на разветвленный корень. Боль сразу стала сильнее, сдержать крик оказалось очень трудно, но Арсений сумел, как сумела бы на его месте любая игла. Это ненастоящее — понял он, а следом понял и то, что Демид не врал — никаких наркотиков. То, что с ним происходило, делалось по-другому. — Неужели Осик?.. — процедил он, с усилием разжав стиснутые до скрежета челюсти. Демид сразу перебил его: — Нет, не он. Он медленно, нехотя разомкнул объятия и пересел на полу так, чтобы быть видимым. Его рыже-белые полоски кошачьей шерсти сливались в сплошную материю человеческой одежды, а курносая мордочка с пышными усами становилась лицом. На нем не было повязки, и пустые глазницы прикрывались опущенными веками с неподобающе трогательными длинными ресницами. Губы чуть изгибались в сдержанной прохладной улыбке. — Кто? — спросил Арсений дрогнувшим с жалкой истеричностью голосом. Неужели Тихоцкая? Бывшая верховная магесса приняла Демида в кластер? Осику это совсем не понравилось бы. Кластеры поддерживали нейтралитет, но это было лишь ширмой, дипломатической трухой. Со своим позорным низвержением Тихоцкая не смирилась и конкурента не приняла — об этом говорила всевидящая Кира, и это было понятно и так. Если Демид примкнул к недружественному кластеру, то Арсению придется выбирать… — Кто дал тебе силу? — спросил Арсений резко, остро, но без веса. От фантомной кровопотери голова плыла так же, как от реальной. Демид улыбнулся живее, как-то слишком по-человечески, слишком светло. Арсений никогда не видел у него такой… нормальной улыбки. И он не ответил — этот подонок не захотел говорить! Он заволокся своими мыслями, как туманом, просочился во что-то скрытое, тайное и очевидно приятное для него, во что-то личное — не то личное, что было у него с Арсением, а то, что было у него с кем-то другим. И это «что-то», вероятно, единственное, чего Арсений не мог ему простить. Демид встал, отошел к окну, устремившись в торчащие из земли сосульки городских башен. Морок пропал, исчезла кровь с ковра и обоев, Арсений снова сделался целым снаружи, но оказался вдруг разорванным внутри. Это сердечно-теплое лицо, оно так не сочеталось с Демидом, так нахально вторгалось в их накатанную жизнь, словно столб, воткнутый посреди шоссе. Арсений вскочил, взметнулся, как костер, в который плеснули бензина. Его лицо пылало, взгляд пылал, а мозг, пронзенный раскаленными штырями внезапной ревности, отрывался от реальности и закручивался опасным смерчем, сгребающим и делающим ничтожным, незначительным все вокруг. Стало плевать и на силу, и на кластеры, и даже на Осика. Только эта неправильная, нездоровая человечность Демида, направленная на кого-то другого, чужого, имела значение. — Кто он?! — рявкнул Арсений, сделав в его сторону резкий шаг вновь обретенной ногой. Сам Арсений не мог делиться силой — у него было слишком мало, ему самому едва хватало. У Киры было достаточно, но она ни с кем не делилась, потому что не терпела конкурентов, а член кластера не мог дать кому-то другой способности, кроме своей. Марк щедро расточался, собирая свою армию — ему хватало и силы, и простоты. А Мария Тихоцкая, бывшая верховная магесса, слишком высоко летала, она вряд ли рассмотрела бы Демида со своей высоты. Значит, это кто-то из ее кластера, какой-то тусовочный пиздюк поделился с Демидом. Кто-то, с кем он задружил на своих вылазках в свет. Кластер Осика разросся в последнее время, но те новички не шевельнулись бы без ведома своей Оси, без его одобрения. А других кластеров поблизости не было, но, на самом-то деле, происхождение силы Демида не имело никакого значения. Значение имела только мечтательная улыбка на его одухотворившемся вдруг лице. Он молчал, а от его спины тянуло холодом и отчуждением. Может, это только чудилось Арсению, но нет более уродующего и лишающего рациональности чувства, чем ревность. Это чувство, оно швыряло его и било об стены. Он крепко стоял на ногах, ведь морок пропал, но это было только видимостью. Его бросало от желания просить поцелуя к желанию разбить о голову Демида бутылку рома, красиво золотящуюся на комоде. Его жгло жаждой послать этого неверного ко всем чертям и мольбой остаться. Если у Демида теперь есть сила, значит, он может сам активировать свой медальон. Если Кира проигнорировала их просьбу найти Тима, значит, для него естественно искать помощи в другом месте. Если Арсений не способен вызвать на лице Демида этой чистой рассветной улыбки, значит… все кончено? — Знаешь, что в тебе отвратительно? — мирно спросил Демид, не поворачиваясь. — Ты, как слизень, прилипший к ботинку. Ты сразу приклеился ко мне своим мокрым тельцем, и тебя было ничем не стряхнуть — ни игнором, ни грубостью, ни унижениями. Когда я проснулся у Гросса под твою идиотскую болтовню, то решил притворяться спящим, сколько смогу, потому что слизни так устроены — когда им отвечаешь, они присасываются просто фанатично. Но ты меня быстро раскусил, ведьменыш, и присосался. Потом твоя жажда расстелиться стала мне даже нравиться, но надоело, понимаешь? Почему у тебя совсем нет чувства собственного достоинства? Если я сейчас скажу, что ухожу, ты же кинешься обнимать мне колени и цепляться за штаны? Кинешься ведь, мы оба знаем. Вымажешь меня своей слизью. Ты умеешь доставлять удовольствие, местами мне было с тобой очень хорошо, но это ведь не настоящее. Никто не может по-настоящему полюбить слизь, Песя. Он говорил спокойно и прохладно, как-то даже лениво. Без брезгливости или презрения, которые подошли бы к его словам, без раздражения, злобного наслаждения, стремления задеть, раздавить или чего-то еще. Просто монотонно передавал информацию, как бубнящее ночное радио. И почему-то именно от этого Сене было так больно, что хотелось потерять сознание. По-прежнему не поворачиваясь, Демид достал из кармана колокольчик и позвонил. Почти тотчас на пороге возник Рамиль, готовый услужить. — Собери мои и свои вещи, — сказал ему Демид. — Мы уезжаем. Арсений дернулся, но не сумел ступить шагу — толстый слой стекла облепил его, заперев в прозрачной глыбе. Он мог дышать, но не мог шевельнуть ни конечностями, ни губами, и даже слезам оказалось некуда бежать, они стояли в глазах и жгли солью, размывая синеющий рисунок за окном, уже не загороженным Демидом. Когда последние звуки утекли из квартиры, и пустота стала абсолютной, как в момент перед давно спланированным самоубийством, стеклянная глыба растаяла без следа. Арсений сел на пол, погладил ладонью чистый тугой ковер и понял вдруг, что чувств нет. В душе повисла та же вакуумная пустота, что в квартире, и она сразу стала такой нормальной и своей, как будто никуда не девалась двадцать с лишним лет назад. Как будто череп снова занят конструктором, а тело принадлежит внешним силам. Перед уходом Демид замер ненадолго перед стеклянной клеткой, которую сотворил, помолчал, размышляя, и необычайно дружеским тоном сказал: — Я без понятия, за что ты себя ненавидишь, но прекращай. После этого он скрылся из виду, а теперь Арсений понял, что никакой самоненависти нет. Что вообще ничего больше нет.