Виновато солнце

Оля в самом деле умела делать маникюр — щипчиками и пилкой орудовала ловко и стремительно, как фокусник. Сначала Тим опасался щипчиков, но мертвой кожи с его пальцев настригли много, при этом ни разу не порезав живую. И ногти наконец стали нормальной длины, и гладенькими, как полированная шкатулка. — Масло для кутикулы с клюквой и кедром, — сказала Оля, массажно и почти любовно натирая его пальцы. — Понюхай, как пахнет. Тим послушно поднес руку к носу, обильно занюхнул, но никакого особенного аромата не почуял. Они сидели в чистой светлой комнате, совсем не похожей на тот кирпичный подвал, куда его посадили сразу. Тяжелая цепь больше не болталась на его лодыжке, и он был кому-то благодарен за это, но не знал, кому. Кроме Оли, никто из этой банды с ночи похищения ему не показывался. После маникюра был макияж — вроде сносный, без розовой помады и блесток. Тиму намазали лицо бежевыми мазилками из тюбиков и слегка подвели карандашом глаза, а отросшие волосы старательно промыли и уложили, соорудив на голове нечто похожее на то, что носил картиночный Арсений, но без трансвеститской заколки с камушками, за что опять же спасибо. Тим не понимал, на кой хрен его так прихорашивают — вернее, вяло врал себе, что не понимает. А еще он знал, что никаких аквилонов больше к себе не подпустит. Если эти золоченые боровы, которые позарятся на него на аукционе, никакого другого применения, кроме того самого, для него не видят, то они обломаются и зря потратят деньги. Потому что больше никто и никогда с ним так не обойдется. Он не позволит, и кворх не позволит. Кворх превратит в горсточку вонючего пепла любую похотливую тварь. Поэтому пусть себе продаваны пудрят-наряжают-причесывают его всласть. Пусть хоть междужопие побреют, если считают это удачным маркетинговым ходом. — Я собираюсь купить лепешек с колбасой, будешь? — предложила Оля, щедро залив его волосы лаком и прочихавшись. — Кофе в здешней забегаловке — дерьмо, сразу скажу. Непонятно даже, как они умудряются такую херь бодяжить, растворимый и то лучше. Если не сможешь его пить, сбегаю за чаем, мне не влом. Тебя с собой взять не могу — такую невъебенную красоточку уведут, моргнуть не успею! Оля нравилась Тиму. У нее были большие зеленые глаза в коричневую крапинку, тощие кривоватые ноги, загорелые в шоколад, и шрам от пулевого ранения над ключицей. Шрам напоминал о том, что она — член банды, а не девчонка из соседнего подъезда, но всем остальным она казалась именно такой девчонкой. Грубой, простой, веселой, понятной. Как будто они вместе пили пиво за гаражами и спали вповалку на разложенном продавленном диване в снятой на Новый год хате. Он не спрашивал ее, как она попала сюда. В это место, к этим людям, на эту работу. Ему казалось, что такое может случиться точно не от сладкой жизни, а про несладкую жизнь выспрашивать — бестактно. Он только надеялся, что здесь у нее все налажено и устроено, и никакие потные гамадрилы ее не обижают. — Костюмчик попозже принесу, — сказала Оля, небрежно сгребая тюбики и расчески в одну большую потрепанную косметичку. — А то лепешки жирные и крошатся — засрешься еще. Тим не стал гадать, какой там костюмчик ему заготовили. Ему сразу представилась какая-то ярко-красная обтягивающая мерзость с вырезами на груди и жопе, и он, перекосившись, быстро отмахнулся от этой фантазии, и больше не гадал. — Ох, ёбушки! — спохватилась Оля, ударив дном косметички по столу. — Про фотографа ж забыла! Скоро притащится, а мы тут сиськи мнем. Давай тогда попозже пожрем, а то в спешке фу. Тим вздохнул, осторожно трогая свой хрустящий гламурный стог на голове. — Какой еще фотограф? — уточнил он уныло. Фотографироваться он с детства ненавидел — когда не живые кадры, а по нужде. Встань прямо, подними подбородок, опусти плечо, нет, другое плечо, а это разверни, ногу отставь, другую чуть согни, ну что ты как замороженный, расслабься! — В душе не ебу, — буркнула Оля, погладив заурчавший живот. — Для каталога или еще чего — я в этой шняге не шарю. Сказали сфотать тебя красивого — значит сфотаем. Да не ковыряйся ты в прическе, испортишь! Тим разместил ладони на коленях, как покладистый детсадовец. — Сомнительная затея, — сказал он кисло. — Как лот я в другом виде интересен… Оля вдруг просияла, ободрено хохотнув, и схватилась за свой исцарапанный смартфон. — А в другом виде у нас тоже есть! — сообщила она, быстро тыкая в экран и едва не облизываясь от удовольствия. — Мы твой эпичный танец в ночлежке в изобилии запечатлели. Видос даже есть, короткий, правда — не сразу чухнулись. Только, кроме нас, там еще были любители фиксировать историю, так что шоу твое по всему интернету разбежалось. Ты теперь мировая знаменитость, Тимушка, почти как Гросс! Всякие лошки, конечно, разнуделись, что фейк и галимый фотошоп, но, кому надо, тот разберется, фейк это или нет. Она сунула ему под нос размытую картинку, на которой Тим бы сам себя не узнал. Босые человеческие ноги в мешковатых штанах, сноп огненных перьев вместо туловища, огромные раскинутые крылья, светящиеся фиолетовым и розовым, как морозный закат, а голова откинута назад — так, что только бледный подбородок виден. И поза у всего этого такая вычурная, как будто существо готовится разломиться на куски. Уровень красоты средненький, вообще-то, а качество фотки, сделанной в темноте на древний телефон и того ниже. Но Оля явно была довольна. — Кстати! — возбужденно воскликнула она, отняв от его лица картинку и снова принявшись торопливо копаться в аппарате. — О Гроссе! Не только мы хотим тебя ему подсунуть, народ-то творческий тоже соображает! Дохерище фанфиков про тебя с ним накропали уже — меньше, чем за неделю, прикинь! Я вчера как нашла, так учиталась, аж затошнило. Один вообще пропер меня — там ты, короче, забеременел от Гросса и снес огненное яйцо… Тим застонал — нарочито громко, напоказ, с намеком. Оля намек поняла — рассмеялась, но продолжать пересказ не стала. — Обидно будет, если тебя кто другой перехватит, — призналась она, притихнув. — Не знаю даже, почему, но вы с ним как-то сладко сочетаетесь. Как сгущенка с бисквитом. Как раздавленные шоколадки с помятыми пончиками — вспомнил Тим, и шелковистое волнение разбежалось по его телу, словно круги по воде. Какие глупости — все эти сочинения, эти девчоночьи фантазии, но… что-то они чувствуют, эти фантазерки. Что-то ловят в тонком эфире, пронизывающем материальный мир. — Ты такой розовощекенький стал, мими! — восхитилась Оля, и Тим порывисто отвернулся от нее. Дрожь, которой беззвучно зазвенела его душа, казалась одновременно светлой и тоскливой, похожей на пронзительное лирическое стихотворение. Тим никогда не был поклонником поэзии, но если что-то почему-то застревало в нем, то застревало крепко и колко, до невнятной тяги взлететь и рассыпаться в полете. — Откуда инфа, что он вообще придет? — спросил Тим осторожно, потерев зардевшиеся щеки. — Да ниоткуда, — отмахнулась Оля. — Мы приглашения разослали, а дальше воля судьбы. Воле судьбы Тим не слишком-то доверял — в последнее время та его мало ласкала. Ему вдруг стало тяжело и надорвано-тревожно, и захотелось, чтобы все это поскорей каким-нибудь образом закончилось и разрешилось. — Печаль печальная, что мне с тобой нельзя, — пробормотала Оля, ободряюще поглаживая его сникшее плечо. — Не поверишь, почему! Потому, что это блядское мероприятие — 18+! Чуешь, какая ржань: торговля людьми, соберутся всякие мафиозники-чиновники-магнаты-аристократы и им подобное бандючье, полностью незаконный тусич, но, сука, 18+! Небось еще и курить там нельзя! Обожаю цивилизованное бредовое лицемерие! Распалившись, она уже не гладила его, а довольно ощутимо трепала, но он не мешал. Почему-то ему тоже было жаль, что она с ним не поедет. — Ладно! — отрубила она, напоследок хлопнув его по плечу со всей силы, и отошла. — Давай наряжать тебя. Как известно — главное, чтобы костюмчик сидел. *** Джип-бульдог был приятен прохладой кондиционера, но стеснял усатыми мордоворотами с автоматами между колен, сидящими по обе стороны от Тима. От самих мордоворотов тоже ощущалось некоторое напряжение, что немудрено — обретенная Тимом слава не способствовала безопасности. Это ведь так несправедливо, когда грабят грабителя! Во избежание потерь в путь был снаряжен целый эскорт: один джип перед ними, другой позади, и четыре мотоцикла по бокам. И везде дяденьки самого боевитого вида, каких Тим раньше видел только в играх-стрелялках. Оля сказала в дверях, что машины бронированные, а ехать недалеко — часа полтора по нормальной дороге, так что никто до него не доберется. Мол, на таких машинах можно диктаторов и революционеров спокойно катать, не то, что миленьких жар-птенчиков. А еще она как-то странно, слишком долго и задумчиво посмотрела ему в глаза, а потом неловко клюнула в ухо. — Пофиг, кто тебя купит, — бормотнула она глухо. — Пусть только у тебя с ним все будет хорошо. Тим открыл рот, чтобы искренне пожелать ей тоже хорошего, но она стремительно развернулась и скрылась за дверью, а он остался на невысоком крыльце, у которого его ждали вооруженные и серьезные провожатые. Дорога была отличной — свободной, гладкой. С двух сторон ее стискивала бледно-рыжая пустыня — однообразная, как дневные сериалы по телику. Тим смотрел вперед, потому что смотреть вбок ему мешали стискивающие его однообразные детины. Жиденькая, хлипкая вероятность нападения его не пугала, и сам аукцион теперь тоже. В конце концов, они ведь не на рынок секс-рабов ехали. Почему-то ему сразу подумалось, что, если покупать зверька, то для утех, но ведь не могут же все богатеи быть извращугами. Кто-то может просто собирать коллекцию редкостей, чтобы чахнуть над ней и изредка хвалиться деловым партнерам. Может, он вообще достанется какой-нибудь благопристойной бабульке голубых кровей, и его обязанностями будет гладить ее кошек и слушать истории из молодости — каждый день одни и те же, ну и пусть. Когда в монотонность пейзажа за окнами влезло небольшое разнообразие в виде растянувшегося вдоль шоссе овражка, Тим этого не заметил, но не мог не засечь резкое торможение бульдога впереди, а следом за ним и всего остального кортежа. Один из провожатых сразу прижал его тяжелой грабкой, заставив пригнуться, а остальные зашевелись, перекрикиваясь и озираясь. Что за препятствие образовалось снаружи, Тим не видел, но, судя по незапланированной остановке, оно оказалось непреодолимым. Со своей позиции Тим видел дно машины, и оно мягко расползалось, как рвущийся размоченный картон. До ломоты скосив глаза, он обнаружил, что весь бульдог разламывался на разноразмерные куски, и даже стекла не бились, а расходились, как эластичная незастывшая карамель. Сообразив, что авто уже не тянет на укрытие (можно катать в нем диктаторов, хе-хе), провожатые вывалились наружу, вытащив и Тима, спрятав его за своими спинами. Теперь стало понятно, что именно тормознуло кортеж — жуткого вида широкая трещина в асфальте и в грунте, замкнувшая их в кольцо. Землетрясение? Как-то слишком… прицельно для природных сил. А для магических — в самый раз. Растерянность охраны была такой выразительной, что Тиму стало их жалко. Да, они вооружены и опасны, и, наверняка, опытны во всяких бандитских делах, но, если противника не видно, то кого мочить? Не трещину же расстреливать, хотя они, судя по мордам, были почти готовы заняться этим. Когда автоматы в их руках развалились по примеру машин и мотоциклов, растерянность достигла апогея, а Тим сообразил, что аукцион если не отменяется совсем, то точно откладывается. — Тимошкин, закрой-ка глазки! — прилетел из овражка очень смутно знакомый мужской голос — залихватский, как у кота, играющего с мышами. Невесть чему Тим ухмыльнулся и закрыл, а через миг его забрызгало горячим и скользким, и стало не до ухмылок. Вокруг поднялась суматоха — какое-то мельтешение, ругань, топот, и тот же голос обратился уже не к Тиму: — Все, не плачьте, больше не буду. Только не мешайте мне. Среди суетливого движения послышались ровные тяжелые шаги, которые ритмично приближались до того момента, как Тим оторвался от земли, а после они звучали уже под ним, внизу, не приближаясь и не удаляясь. Глаза Тим все-таки открыл, не утерпев, и нашел себя переброшенным через плечо огромного мужика в армейских ботинках. Ботинки дотопали до овражка и спрыгнули в него. Сзади и наверху прибито и пристыжено переругивались, но не лезли, не догоняли, внемлив просьбе не мешать. Вероятно, их попросили убедительно. — Осик велел не пугать тебя кишками, — бодро сообщил мужик, без лишней аккуратности поставив Тима на землю. — Но, если бы не кишки, они бы меня недопоняли. Хоть чуть-чуть было нужно для наглядности. Ты ничего не видел? Тим мотнул головой, но сразу вспомнил другой треш — разорванного пополам Рамиля, а с ним и этого гороподобного зверюгу, которому лишь бы разрывать все подряд. — Значит все-таки жлоб твой Осик, — беспокойно хохотнул Тим, вытирая забрызганное лицо рукавом пижонского белого пиджака, в который его обрядили. — Не захотел по-честному, со всеми… — Да его бесят всякие унылые сборища, — отмахнулся мужик весело. — Он сказал, что, чем тратить на это время, он лучше в очереди за чебуреками постоит. Хватит тереть уже, чистый ты. В овражке их ждал квадроцикл — такой чумазый, как будто прыгал из лужи в болото и обратно целый день. Как можно было настолько засвинюкать его в сухой пустыне, Тим не представлял. — Нам на нем только до входа в тоннель, — перехватив его взгляд, сообщил мужик, чье имя никак не выковыривалось из памяти. — Через десять минут будем дома. Тиму вдруг стало жарко, будто кворх внутри устроил фаер-вечеринку, пригласив приятелей. Дома — что это значит? Где, у кого? И что-то темное — бесплотное, но отчего-то хлесткое ударило его по лицу. Как же он мог забыть?! Переживал о каком-то «гареме нечисти» из сплетен и мифов об Осике, а реального конкурента упустил из виду. — Ларцев! — воскликнул он, как охнул от ушиба. Мужик с подозрением зыркнул на него из-под густых смоляных бровей и уточнил поскучневшим тоном: — Чего он тебе нужен? — Где он теперь? — спросил Тим тихо и застыл, не желая ничего знать. — С вами? Мужик, утомившийся от промедления, от возникшей паузы в его экшн-миссии, оседлал квадроцикл и нетерпеливо махнул рукой себе за спину, приглашая. — Вроде с нами, вроде нет — его теперь хер поймешь, — ответил он без настроения. — Садись давай, и погнали. Мне чебуреков захотелось.