Виновато солнце

Не будь император таким параноиком, жизнь была бы проще, конечно. Не пришлось бы ходить в Поле с той же регулярностью, что в сортир. Контроль общего магического фона мира — дело важное, несомненно, необходимое, но надо же знать меру. А у сиятельного венценосца, похоже, развилась фобия. Как бы не творилось где чего зловредного, непотребного, законом, обществом и церковью не одобряемого. Как бы не изобрели штук каких преступных, не занялись исследованиями аморальными, не натаскали опасной дряни из других миров, не открыли ненужных дверей. Маша бдела-бдела, но все же дважды серьезно села в лужу — раз, когда не уберегла Стоград, и другой, когда допустила появление аквилонских лангольеров. И обе ее незадачи случились по вине Осика. «А ведь она меня не любит» — некстати подумал Осик горячечным мозгом, вываливаясь из Поля и падая на ковер своей спальни. Ноги его не удержали, как это часто бывало. Каждое вхождение в Поле было для него кошмаром. Он ненавидел это сильнее, чем участие в заседаниях министров, и лишь чуть меньше, чем приятельские встречи с цесаревичем. Этот скользкий кучерявый баловень бесил его своим жирным снобизмом и предельным высокомерием, бездарно припорошенными приторными манерами, и почему-то вечно рвался то сыграть с ним в шахматы, то обсудить выставку, то понежиться в сауне, то прибухнуть в одном чрезвычайно элитарном, но оттого не менее сомнительном заведении. Однажды Осик даже спросил у Киры, чего же надо от него этому окаянному, какие козни химичит он под своими нализанными лощеными кудрями, а Кира, посмеиваясь, сообщила, что помыслы цесаревича щенячьи чисты, что он просто искренне симпатизирует Осику и хочет его общества. Входить в Поле — значит подключаться к чужой силе, пропускать ее через себя. Это то, чем пугал его Лер, выдавая свое обидное «ты не вытянешь», и отговаривая от поста Верховного. Жизнь устроена так, что Лер всегда прав, но никогда не хочется его слушать. Осик расходился по швам под натиском собственной силы, а чужая драла его на пережеванные лоскуты. И он заранее догадывался, что будет именно так, но… Трясясь и истекая лихорадочным потом на полу, Осик бессмысленно смотрел в потолок. Тот мерцал красными звездными реками и растягивался, как ткань громадного купальника. Изгибистые линии рек становились шире, но теряли в насыщенности цвета, звезды расползались в мутные кляксы. Когда полотно лопнуло, не выдержав натяжения, Осику показалось, что лопнули его глаза. От взрыва горячей булькающей боли он дернулся, грохнув затылок о пол, и беззастенчиво застонал. По лицу потекло что-то прохладное, слегка пахнущее лимоном, и взломанной голове стало чуть легче. Рамиль сидел над ним с полотенцем, которое окунал в тазик с водой и аккуратно выжимал ему на лицо. Аромат этой воды каждый раз был другим, всегда простым, и всегда удивительно освежал. Как будто притягивал к себе разлетевшиеся куски рассудка, помогая им собраться вместе и закрепиться в материальной тверди. — Ты обжег руки, — сказал Рамиль без выражения, конструктивно озвучив факт. — Могу я взять твой телефон и позвонить Арсению? Осик обозначил попытку кивнуть — полноценный кивок ему не удался. Руки ниже локтей болели так, что хотелось с воем грызть деревянную ножку низкого табурета, на котором плескался лимонным духом тазик с водой. В этот раз поход в Поле не ограничился наблюдением, потребовалось вмешательство, и вот. Трогать что-либо в жерле вулкана — наглость, которая не остается безнаказанной, даже если это, по большей части, твое собственное жерло. — Сбросил звонок, — сообщил Рамиль, откладывая телефон. — Дважды. — Вот же хорек, — простонал Осик, задетый этим несвоевременным пренебрежением. — Припомню ему. Рамиль отставил в сторону табуретку с тазиком. — Принесу бинт и анестетик, — сказал он и двинулся на выход. После его ухода Осик полежал немного и сел на ковре. Поле отпускало его быстро, чужая сила испарялась, как ацетон. В голове прояснялось, зрение возвращало себе адекватность. Никаких резиновых рек перед глазами больше не было, только родная здоровая комната. Осик огляделся в поисках повреждений, но не заметил их. Наверняка шарахнуло где-то в другом месте дома или вокруг. Однажды после такого вот погружения Осик нашел свой парк увитым колючей проволокой, как та, что поразила Демида. Деревья и кусты были как будто украшенными новогодними гирляндами, но с проволокой вместо гирлянд выглядело это жутко, а вовсе не празднично. В другой раз вода в пруду поднялась столбом, упершись в небо, да так и осталась стоять. Причем, казалось, что в этом столбе воды в разы больше, чем помещалось в пруду. Выходя из-под контроля, излишки силы теперь не только крушили пространство, но и сразу создавали аномалии. Пустошь Гросса становилась все богаче нелепыми опасными деталями, и это подливало темного цвета в репутацию Осика. Молва о нем беднела хаханьками и слюнями, и богатела осторожными понижениями голоса и машинальными озираниями. Хотя ничего нового, по сути, не появилось, в народе почему-то креп страх перед ним. Император, тревожный не только в магии, но и во всем прочем, напряженно стискивал челюсти, зато цесаревич все радушнее льнул к нему со своим досугом, вот же романтичный дурачок. Хорошо хоть, интерес его оставался исключительно дружеским. По крайней мере, добраться до осикова сокровенного артефакта он не пытался даже в сауне. Сейчас сокровенный артефакт напоминал о себе. В первые минуты боль отвлекла, настырно зашумев, но постепенно ее шум терялся в реве того похотливого аквилонного зверя, которого Осик в себе ненавидел сильнее, чем закомплексованные школьницы ненавидят свой жирок на ляжках. Однажды в такой момент, когда Осик был похож на молодого кобеля, через забор скулящего на недоступную течную суку, Рамиль посмотрел на него длинно и проницательно, и спросил, слегка нажимая: — Я могу тебе помочь? Осик тогда притворно засмеялся, попытавшись разбавить кипяток неловкости, и поспешил отправить дворецкого с каким-то ненужным поручением. Кабы все было так просто. У Осика неограниченное количество Рамилей, и каждый дубликат не откажет и не обидится, но фантом не может впитать силу, как воздух не может впитать спрей от ожогов. Теперь, старательно обрабатывая спреем обваренную, сползающую лепестками кожу на его руках, Рамиль ровно доложил: — Тимофей уже здесь. Он на кухне со мной, помогает в приготовлении обеда. Я сказал, что в данный момент ты занят, но скоро будешь рад принять его. Осик стиснул свои зудящие оборотневы челюсти. Спермо-кровяное варево, бурлящее в нем и сочащееся из пор, очень мешало соображать, но где-то среди бурления торчал крошечный островок здравомыслия, на котором жалась догадка, что в таком состоянии ему не надо встречаться с Тимом. Что эта встреча может кончиться очень быстро и очень плохо, а последствия ее окажутся необратимыми, как ампутация. — Ты приготовил ему комнату? — спросил Осик охрипшим перченым голосом. — Конечно. С видом на кипарисы — там нет проволоки. — Поспешил, — Осик неодобрительно качнул опущенной головой. — Отвези его домой или куда захочет. Скажи, что я истово сожалею, но долг перед государем и Отечеством призвал меня. — Понял, — бесстрастно отозвался Рамиль, вскрывая упаковку бинта. В дверь робко, вопросительно поскреблись, и Осик выругался шепотом. Повторный стук оказался настойчивее — он уже не спрашивал, а предлагал. А потом, спустя паузу, дверь отворилась каким-то отчаянным движением, каким вытряхивают на пол все содержимое шкафа, когда задолбаются искать в бардаке его полок одну нужную тряпку. Тим шагнул в комнату порывисто и широко, будто его толкнули в спину, а потом замер, как схваченный. Свежесть его влетела с ним, ясность эта его кристальная, игристая, глазки эти голубенькие, улыбка эта, вечно потерянная, ищущая на ощупь — тот же Тимчик-родник, что помнился, ничем не замутненный, не замусоренный. Осик встал, дух пережало, захотелось жадно хлебнуть ртом свежести, но… Тим вдруг отпрянул, перекрасился из прозрачно-лазурного в медный, жаркий. Испугался? Немудрено. Почувствовал. И Осик тоже почувствовал — магию, не слишком сильную, но гордую, ястребиную, и желание с запахом напалма ослепило его — не желание даже, а маниакальный звериный аппетит. А потом что-то разорвалось и полыхнуло, сметя комнату и тело, и боль стала такой, какую нельзя пережить, и Осик не пережил. *** Кворх притих, прихлопнулся, как будто его накрыли тяжелым одеялом. Отдельные мелкие язычки пламени трепыхались на деревянных фрагментах развалившегося пространства, бледный дымок тонко вился от черных подпалин тут и там, но это не было пожаром. В комнате вдруг оказалось нечему гореть — ни занавесок, ни ковра, ни мягкой мебели, а дерево голых перекрытий словно бы отталкивало пламя, держа его на поверхности, пуская только по касательной. Кворх умолк пристыжено — он сообразил, что повел себя истерично, неуместно пылко. Его оглушил набат испуга Тима, и вышло то, что вышло. Теперь они оба не верили в случившееся. Вернее не в случившееся, а в сделанное. Комнату вместе с ее владельцем уничтожили не какие-то там стихийные обстоятельства или посторонние злодеи, а только они двое. И теперь они уселись спиной друг к другу и оторопели, не представляя, как можно сдвинуться с этой точки, как продолжить существовать. Осик был мертв — Тим это знал. Так же, как до этого знал о фэни. Мия тогда хотя бы выглядела нормально, как спящая, а Осик теперь был похож на обугленную сосиску, которую забыли на сковороде, на включенной плите. Тим не подошел к нему — подойти было совершенно нереально. Проверки не требовались — существо, которое так выглядит, не может быть живым. И которое так пахнет. Тим будто бы погрузился под воду — очень-очень глубоко. Туда, где абсолютно глухо и темно, и обитают невероятные саблезубые рыбы с фонариками на стебельках, растущих на голове. Это погружение его спасло. Когда Тим, не чувствуя ног, вышел из спальни и побрел по дому, оказалось, что тот развалился весь. Где-то не было стены, где-то пропал пол, где-то исчезла лестница. Из отделки, из тех пышных фиолетовых и хрустальных дворцовых красивостей, от которых дом лопался, не осталось почти ничего. Теперь это была бетонная коробка, разделенная на этажи и отсеки, бесцветный скелет, как замороженный из-за нехватки денег недострой. Парк за голыми дырами окон избавился от жуткой колючей проволоки, которая оплетала его, когда Тим только прибыл. Водяной столб обезумевшего пруда не тянулся ввысь из-за деревьев. Бесследно исчез Рамиль. И тот портальный путь, по которому они с Марком сегодня за миг пересекли Атлантический океан, тоже исчез — понял Тим. Как и все прочие портальные пути, вся их густая невидимая сеть. И все остальное, созданное и поддерживаемое силой Осика, тоже исчезло. Тим слышал раньше, что некоторые из столичных башен были созданы его силой, и некоторые из судов гражданского флота. И какие-то заводы, и еще что-то там. Может, это неправда. С Осиком никогда не отделишь истину от слухов и домыслов. Страшные кривые рыбины с фонариками на головах, плавающие вокруг Тима, нашептывали ему эти мысли беззвучно открывающимися ртами, а он зачем-то внимал им. Как будто это хоть что-то значило. Он встретил Марка у изящных колонн, двумя резными свечками подпирающих пустоту, образовавшуюся на месте потолка. Колонны сохранились — они были из мрамора, а не из магии. Марк стоял между ними и казался подвешенным, будто качелька между столбами. В нем тоже что-то пропало, хотя внешне он выглядел целым. — Тимошкин, — дыхнул он через непослушные онемевшие губы. — Это… он сделал? Тим смотрел на него, периферическим зрением отмечая, как исчезают светящиеся рыбины. Тима утягивало на такую невообразимую глубину, где не живет уже ничто, даже планктон и одноклеточные водоросли. Пол ушел из-под ног — ухнул в Марианскую впадину, но что-то подхватило, помешав ухнуть туда же. Марк сжимал его плечи обеими руками и едва заметно тряс. — Так, давай-ка дышать, — шепнул он Тиму в волосы на макушке. — Думать и чувствовать будем потом, а пока просто дышим, понял меня? Тим кивнул, поняв. Он любил плавать, но слишком большая глубина его тревожила, даже сама мысль о ней. Особенно о той, что может раздавить. — Сядь здесь, — Марк аккуратно приткнул его на полу под колонной. — Я схожу посмотреть, а ты сиди. Никуда не уходи. Тим хотел схватить его за рукав, но не сумел. Его тело не могло двигаться, как иногда бывает, когда уже просыпаешься и начинаешь отличать реальность от сна, но еще не имеешь над собой контроля. Тим не хотел, чтобы Марк смотрел. Если он увидит, то подтвердит подлинность, и событие впишется в историю без возможности редактирования. Марк ушел, удаляясь медленно и как-то зыбко, с несвойственной ему нетвердостью, как будто его тело вдруг стало слишком легким, и он еще не адаптировался к управлению таким. Как будто эти его полуорочьи стальные мускулы превратились в надувные шары. Пока его не было, Тим витал в тупом мареве и не замечал времени, поэтому показалось, что Марк вернулся через секунду. Вернувшись, он был бледным, какими не должны быть смуглые люди, но вот ему удалось. Он обрушился на пол под той же мраморной свечкой, с другой ее стороны, перпендикулярно Тиму, и некоторое время молчал. Его молчание казалось неприступным рвом, окружившим и запершим их двоих, отгородившим от всего существующего и живого. Когда он завозился, с неловкостью избитого доставая телефон из кармана штанов, ров начал зарастать грунтом и камнями, и холодный страх скользнул вдоль хребта Тима. Он, Тим — убийца. Убийца Верховного мага, одного из самых значительных и важных лиц страны. Что дальше? — Надо вызвонить Ларцева, — хрипнул Марк, держа аппарат перед собой и не торопясь снимать блокировку. — Он должен знать, что делать с такой ебаниной. Но чет я ссу ему с таким звонить. Может, ты? Тим замотал головой порывисто, рискуя повредить себе шею. Когда он только наткнулся на Марка в своих глубинных блужданиях, ему показалось, что тот его сейчас убьет. За Осика, за кластер, за силу, за всю их жизнь, в момент сожженную одной-единственной вспышкой. Тогда Тиму хотелось, чтобы убил — это проще. Теперь быстрая смерть продолжала ощущаться лучшим выходом. Она уберегла бы от погружения во внутренний и наружный ад, которое случится сразу, как улетучится морфий шока. Но быть убитым Ларцевым почему-то казалось слишком страшным даже под морфием. Марк очень коротко выдавил что-то в телефон и тяжело грохнул его об пол вместе с ослабшей рукой, упавшей на бетон. Тим с судорогой вздохнул — почти всхлипом. Веселый голос Осика принялся набалтывать ему что-то в ухо, и он прижал к этому уху кулак, страдальчески скривившись. Марк заторможено поднялся, жестом велев ему подняться тоже. — Пойдем, — сказал он. — Скоро сюда начнет стягиваться хуева толпа. Надо… прибраться. И накапать себе пустырника в коньяк. Он потащился куда-то, а Тим бестолково потащился за ним. — Стой, — спохватился Тим, какой-то частью себя рывком проснувшись. — Это же я, ты не понял? Я убил вашу Ось! Марк замер на месте и медленно развернулся. — Это не ты, — отчеканил он. — Я знаю, что это не ты, и Кира знает, и остальные поймут, когда мы им объясним. Никто из наших тебя не разорвет. Ты только сам себя не разорви. И держись поближе ко мне. Тогда Тим понял, что просто поближе — это недостаточно, что хорошо было бы залезть к нему за пазуху или даже под кожу. Поняв это, он разревелся, как ребенок, наконец.