Виновато солнце

В куче тряпок можно спать не хуже, чем в постели. В доме не осталось ни одной кровати, но осталась одежда, которую навалили в какой-то угол на втором этаже. Тим вырубился в этой куче и пробыл в отрубе до ночи. Перед этим он попытался выпить коньяк, который Марк налил ему почти до краев, но организм сжался в судороге и не впустил. Тогда Марк дал ему какую-то маленькую таблетку, и она проскочила. После этого они опорожнили пару шкафов, и наступил провал. Выбирался из черной ямы он под голоса — чуть отдаленные и сплющенно-прижатые, но многочисленные. В доме появились люди — десятки людей, рассредоточенных по отсекам. Без портальных путей им приходилось добираться обычным транспортом, поэтому подтягивались они неравномерно и медленно, и только те, у кого была возможность. Свет в комнате не горел, а в дыре окна торчала яркая луна, и орали цикады. Это казалось очень странным — луна и цикады, каким-то искусственным, напускным. Нормальная летняя ночь после того, что случилось — как это вообще? Нормальный мягкий воздух с запахом покоя и росы — разве реально? Тим поднял свое легкое пустое тело и потер щеку, прорезанную длинной остро-больной вмятиной. Он спал щекой на металлической «молнии» чьей-то ветровки — без движения, как коматозник. Таблетка, которую дал ему Марк, сразила мощно, но сейчас Тим вдруг вспомнил, что Марк достал ее из яркой баночки, запрятанной среди специй в кухонном ящике. В качестве успокоительного ему подсунули сахарозаменитель? Ночью облысевшая коробка здания выглядела мрачной заброшкой — остовом, сохранившимся после бедствия. Казалось, что сквозь окна должны тянуться жирные лианы-анаконды, стремящиеся пробить себе пути в потолках и стенах. Люди, встречающиеся Тиму, напоминали тех зыбких призраков, которых он видел у Аквилона. У них не было черт внешности, а если были, то менялись так часто, что ни одна не давала себя ухватить. Они замолкали, когда он приближался, сходили с его дороги, отодвигались в стороны, жались к кирпичам. Когда он отдалялся — перешептывались за его спиной. Они были такими дурацкими и лишними, как блестящие завитушки на безвкусной открытке. Тим перелистывал их, не глядя, эти пустые страницы голых комнат с инородными узорами, а потом встретил женщину, сидящую на подлокотнике сохранившегося кресла. Среди всей окружающей то ли разрухи, то ли недоразвитости она была единственным хорошо выглядящим элементом. Наверное, даже слишком хорошо. Деловитая элегантность ее костюма, прически, позы цепляла глаз платиновым крючком, и Тим остановился неподалеку, зацепленный. Он видел ее в свой первый день в этом доме, сразу после стеклянной бури, в саду с Рамилем. Тогда она показалась Тиму знакомой, и ясно, почему. Кира Гросс, дочь Осика, мелькала в светских новостях куда чаще самого Осика. Она играла роль фасада их кластера. Сейчас она сияла в окружающей трухе, как рубин в мятых бумажных обрывках, и меньше всего это сияние было похоже на скорбь или отчаяние, или что-то такое, что сочеталось бы с ситуацией. Кира показалась Тиму сконцентрированной, со сдержанным жаром ждущей, будто наблюдающей матч, на итог которого сделала крупную ставку. Она была похожа на азартную акулу, и Тиму стало обидно за Осика, не заслужившего нормальной человеческой горечи от собственной дочери. — Здравствуй, — тепло сказала она ему и улыбнулась бархатной обволакивающей улыбкой. — Сможешь сам раздобыть себе кофе? Тим сконфужено отвернулся. Ему было стыдно перед ней за себя, убийцу, и стыдно за нее, бездушную, и захотелось вернуться в свои тряпки, но он не помнил, где оставил их. Он уволокся молча, вопреки всем приличиям даже не поздоровавшись. В комнате, куда уволокся Тим, ярко горел верхний свет и негромко, но энергично напевало радио — она была живее других. Там сохранился красивый длинный стол со стульями, а на месте пропавших тумб валялись на полу осколки ваз и завядшие без воды цветы. Столовая была проходной, и бессмысленные призраки протаптывались по ней кучками и по одному, но они воспринимались Тимом, как фон, и потому не мешали. Пахло крепким чаем, куревом, пряными духами, валерьянкой, рыбным пирогом. Этот пирог они с Рамилем делали утром, но испечь не успели. Кто-то другой испек его за них. Тим сел за стол, улегся на него грудью, уложил голову на скрещенные руки. Арктический холод струйками побежал по его телу, скапливаясь в пальцах, челюстях и переносице, мокро застаиваясь в глазах. Этот холод был страшнее того, что терзал его в плоской травяной пустыне того мира, где сутки длятся вечность, и кворхи строят магические гнезда-корзины. Тим до боли в горле хотел бы отмотать время назад, заново пережить и ту пустыню, и гнездо, и усатых торговцев живыми диковинами, и цепь на своей лодыжке, и даже предшествовавшего всему этому Аквилона, только чтобы снова оказаться перед закрытой дверью спальни Осика и на сей раз не открывать ее. Он бы постоял в коридоре, мучимый и растаскиваемый в разные стороны желанием войти и стеснением входить, погладил бы ласково дверную ручку, впитывая кожей ее чудесную мягкую шероховатость, и вернулся бы на кухню к Рамилю и рыбному пирогу. И ждал бы, сколько потребуется, а если бы Осик так и не вышел к нему, то принял бы это. И уехал бы домой со светлой прыгучей надеждой. Во всем соке представив себе эту надежду, Тим вскочил и заверещал, как смертельно раненый дракон, замолотил кулаками по столу. Ногами распинал по сторонам ближайшие стулья. Ему захотелось доломать здесь все, снести остов, сравнять с землей и присыпать пылью. Пустошь Гросса — место, которое не должно было появиться и не должно существовать. — Фей? Тихий гладкий голос брата скользнул между воплями Тима, как ящерка между камней. Тим резко обернулся, забыв захлопнуть рот. Демид стоял неподалеку, под руку с каким-то пухлым детиной в широченных красных шортах. Тим шагнул в их сторону, и детина, расцепившись с Демидом, сделал деликатный шаг назад. — Феечка моя, иди ко мне, — брат улыбнулся, как зимнее солнце, выглянувшее из-за туч у самого горизонта, чтобы сразу скрыться за ним. Тим ахнул и дернулся, в груди закрутило и засосало, завыло недоверием, непривычкой. Его тело кинулось к Демиду, схватило его за плечи, дернуло на себя со всей дури. Сцепилось с его телом — живым, чистым, пахнущим здоровьем и нормой. Как давно он не видел и не чувствовал брата таким! — Ну, поосторожней, — мягко усмехнулся Демид, гладя его спину одной рукой. — Не смети меня, волшебная птица. В его движениях чувствовалось что-то неуверенное, осторожное, будто он пробовал надежность льда ногой, и даже на полу он стоял как-то чутко, подобравшись, как среди загадки. Нервно отлипнув от него, Тим заметил черные непрозрачные очки и белую тонкую трость, и с тоской понял причину этой шаткости. — Поедем отсюда? — ласково предложил Демид. — Мне в этом доме не рады, да и ты здесь не свой. Тим качнул головой. Он боялся говорить хоть что-то — ему казалось, что вместе со словами из него полетит рев, который он не сможет заткнуть. И уйти он не мог, сама идея была далека и чужеродна. — Фей, — Демид добавил в голос то острое вкрадчивое сверло, против которого у Тима никогда не было приема. — Давай зайдем в его спальню, ты попрощаешься, и мы поедем. Мы и так застряли в этой Пустоши на год. Хватит. Мать тебя ждет, я обещал, что мы скоро приедем вместе. И Тим, как всегда, покорно побрел с ним, и с этим толстым увальнем в шортах, который смотрел на Демида с уверенной заботой, как на бескомпромиссно свое. Неужели они?.. — Дем, — осторожно шепнул Тим брату на ухо. — Кто это с тобой? — Это Костя, — свободно ответил Демид. — Он — лучший. Он не умеет одеваться, но мне теперь на это плевать. Костя отреагировал, душевно поцеловав его в висок. Когда до спальни Осика оставалось всего чуть-чуть, Тима сковало панцирем из острых, наползающих друг на друга льдин. Ноги вмерзли в пол, и он остановился, понимая, что не способен больше ни на один шаг. Спину и затылок вспороло злыми когтями, и Тим рывком обернулся. Позади них в коридоре был Ларцев. Он смотрел на Тима прямо, пронзающе, и от его взгляда, полного ненависти, внутри все дробилось, рвалось и истекало кровью. Захотелось заорать ему, чтобы он прекратил, но он ничего не делал, и орать было неуместно. Пока Тим боролся со своим изранившимся непонятно чем нутром, Ларцев обогнал их, распространяя вокруг себя крепкую сигаретную вонь, и вошел в комнату. Весь он показался Тиму одним сплошным окурком — помятым, помусоленным, отработанным и затоптанным. И он как будто стал сильно старше с их последней встречи. Тогда, в пузыре он выглядел ровесником Осика, а сейчас визуально тянул на все пятьдесят. Тим не решался шагнуть в дверь за ним даже в сопровождении брата и его рыцаря, но подоспели Марк и Кира, и с ними он вполз. Ларцев встал над покрывалом, которым накрыли Осика. Никто не смог притронуться к нему, перенести куда-то, сумели только накрыть. — Двое лишних, — едва слышно шелестнул Ларцев, не поднимая глаз. — Выйти. Демид вскинулся, оскорбившись, но Костя быстро утихомирил его мимолетным касанием руки. — Есть межкластерная этика, — сказал он аккуратно, но настойчиво. — Мы правда лишние сейчас, пошли. И, дивное дело, Демид сразу послушал его, и даже не выдал перед уходом никакой язвы. А Ларцев вдруг достал нож — ту самую складную дешевку, которой открывал шкаф Аквилона, чтобы явить Тиму пустоту и убогость магического макета. Встав на колени перед Осиком, он сдвинул покрывало лишь малость, на груди, чтобы не видеть целиком, но от того, что он увидел, его дернуло и разъело, как от полившейся с потолка кислоты. Тим неосознанно уткнулся лицом в плечо Марка и не смотрел на то, что сделал Ларцев, но догадался после, отлипнув от плеча. Ларцев держал на ладони какую-то полукруглую железку, похожую на половину шестеренки размером с крышку от пивной бутылки. Железка была грязной и тусклой, и от мысли о том, что ее вырезали из сожженного тела, Тима дергали нервные рвотные спазмы. — Подержи, — обратился Ларцев к Кире, протянув ей железку. Тим сжался от ужаса такой просьбы, а она спокойно взяла, будто это кусок печеньки из вазочки. Вот ведь жуткая стальная баба. На дальнейшее Тим пялился, как на натуралистичную расчлененку в фильмах — и отвратительно, и отлипнуть не можешь. Ларцев разрезал свою водолазку поперечной линией под ребрами и, не дрогнув лицом, сунул лезвие вглубь. Ловко, будто практиковался каждый день, достал из себя окровавленную железку и бросил нож на пол. Кира вернула ему полукруг, и все задержали дыхание, как в русской рулетке перед нажатием на спусковой крючок. Деревенеющими руками Ларцев сложил две железки вместе, и они сцепились в одну. Зажав кровавый кругляшок между ладоней, он накалился добела, а потом выдохнул и с непомерным облегчением провис плечами. — Греет, — шепнул он и закрыл глаза. — Кира, свяжись с председателем первородных. Марк, найди холодильник. Тим, принеси мне выпить. Кира сразу полезла за смартфоном, Марк двинулся на выход, потянув за собой полуживого Тима. — Что? — требовательно спросил Тим в коридоре. — Что он говорит?! — Они вернут Осика, — хрипло, как после приступа надсадного кашля, отозвался Марк. — Другие первородные. Ключ сохранился, его твоя чахлая пташка не смогла сжечь. Значит, поток еще можно открыть. Не спрашивай меня, я нихуя в этом не шарю. Спроси Ларцева, он такое уже делал. Только не сейчас, а то у него такой вид, как будто от лишнего слова сдохнет. Тим разыскал запечатанную бутылку вискаря и несколько бокалов, на всякий случай захватил на кухне остаток пирога и вернулся в комнату. Киры там уже не было, а Ларцев сидел у стены на полу, потому что больше сидеть было негде. Осик снова был накрыт полностью, плотно и без щелей, но аппетита это не добавляло, и пирог явно можно было не нести. — Не хочешь кровь остановить? — попытавшись напустить в тон небрежности, спросил Тим. Ларцев медленно перевел взгляд на свою дырку под грудиной, потом на бутылку, и молча отвернулся, ничего не выбрав. Тим разместил свои находки на полу рядом с ним, взял из кучи тряпок на месте шкафа что-то мягкое, и нерешительно, как перед спящим крокодилом, присел перед ним на корточки. — Если прижму, ты меня не придушишь? — уточнил он осторожно. — Ты можешь как-то контролировать свою птицу? — вопросом ответил Ларцев. Вздохнув, Тим стыдливо покачал головой. — Если я буду с тобой агрессивным, она нападет на меня? С еще большим стыдом Тим дернул плечами. — Значит, не придушу, — мрачно заключил Ларцев и позволил зажать свою рану. — Можно спросить тебя сейчас, или лучше потом? Тим опасался, что никакого «потом» может не выпасть, если они его выпроводят или сами свалят куда-то без него. Медлить было чревато, а наседать — неловко. — Ты мне еще не налил, а уже лезешь с вопросами. Из каких чащоб такой дикарь? Тим ощутил, как медленно, но все же ослабевает, разряжается напряжение в хребте и в воздухе. Но его руки с тряпкой взволнованно дрожали, и Ларцев скривился. — Отцепись от осиковых трусов, я могу подержать их сам, — сказал он вяло. Тим усмехнулся и налил им бокалы. Крепкое пойло в пустом желудке остро обожгло кворха, ударило в голову и размягчило конечности. Тим уселся удобнее, привалившись к стене, и подумал, что все может быть не так уж плохо. — У каждого первородного мага два тела, — сказал Ларцев без желания, но с терпением. — Реальное и физическое. Они связаны потоком силы, запираемым в физическом теле ключом. Если ключ поврежден, связь прерывается, и это окончательная смерть в материальном мире. Если цел, то погибшее физическое тело можно заменить новым. Повредить ключ магией гораздо проще, чем каким-нибудь ядом, грузовиком, пневмонией и прочим. Поэтому я почти не верил… Он умолк и залпом добил свой бокал. Тим поежился, но отогнал от себя ужасные мысли. Осик жив, просто… не здесь. Незачем мучить себя всякими «если бы». — Не пойму, — задумался Тим сквозь слишком быстро накатившее на него опьянение. — Если эти ключи носят в себе первородные, то какого хрена половина оказалась в тебе? Ларцев издал какой-то сухой короткий звук — то ли смешок, то ли фырканье. — Осик разделил свой ключ и отдал мне половину, — пробормотал он с почти задавленной, но пробивающейся дрожью в голосе. — Пафосный слащавый жест в знак любви и верности, угу. Вроде обручальных колец, только с кровью. Осику иногда хочется красивого. — Блин, — буркнул Тим, отчего-то краснея. — Это самое милое и самое отвратительное, что я слышал в жизни. — И самое глупое, — ледяным тоном отсек Ларцев, вставая. — Пока я был с Аквилоном, Осик оставался без половины ключа. Случись с ним что в это время, ничего нельзя было бы сделать. Если потом этот балбес попытается отдать половину тебе — не соглашайся. А если уж согласишься, то не вздумай пропадать или умирать. Тим тоже встал, чтобы не сидеть у него в ногах. И, уж конечно, он не обезумел настолько, чтобы позволять резать себя и пихать внутрь железки. Кто бы мог подумать, что в Осике есть такая маньячинка. Как-то прямо по-демидовски. Но вот если бы можно было носить половинку осиковой жизни на цепочке на шее… — Тебе бы поспать, — предложил он неуверенно. — Паршиво выглядишь сегодня, даже через бухич видно. Я знаю тут один угол, где замечательно спится. Могу показать. Ларцев снял очки, потер раздраженные красные глаза, и снова надел. Может, он отвык постоянно ходить ножками по земле, привыкнув летать дымом, и потому утомился. — Езжай домой, Тим, — предложил он уныло. — Здесь разберутся без тебя. А потом я уйду, и мы с тобой больше друг друга не увидим. Хороший план? Тим в досаде щелкнул языком и собрался ответить резкостью, но вошла Кира, и он не успел. — Валер, нас примут завтра, — сказала она бодро. — С транспортировкой почти решили, скоро выдвигаемся. Тим, ты с нами? Тим победно кивнул. Куда бы они ни выдвигались, он с ними.