Виновато солнце

Тим сидел на бортике небольшого, но глубокого бассейна, полоща ноги в прозрачной воде. По одну руку от него стоял бокал сухого вина, по другую — блюдо с черешней. Тим не пил вино и не ел черешню, но ему нравилось иметь рядом эти вещи — они выглядели весело. И бликующая на солнце вода выглядела весело, и свежая зеленая лужайка вокруг, и заросли роскошного дельфиниума, красящего в сочный синий одну из границ уютного дворика. Дворик замыкался высоким, выше человеческого роста, глухим забором из белого камня, и не имел ни ворот, ни калитки. Забор светил белизной сквозь пышные пихты, туи и какие-то буйные вьюны с длинными мясистыми листьями, названия которых Тим не знал. Маленький дом, отделанный плиткой цвета фисташкового мороженого, с покатой низкой крышей и сияющим стеклом на весь фасад, был за спиной, и его Тим не видел, но знал, что тот тоже выглядит весело. В этом местечке было что-то игрушечное, укромное, разнеживающее. Оно казалось кусочком ленивой безмятежности, заворачивающей душу в ласковое одеяльце. А поначалу, конечно, все было не так. Сначала был вертолет, поднявшийся над громадной черной дырой. Вжимаясь лбом в стекло и глядя туда, где по логике должен быть низ, Тим особенно ясно ощутил, что Пустошь Гросса — это на самом деле пустошь. Ни единого огонька цивилизации на многие-многие километры под брюхом летучей машины — абсолютная гладкость непроницаемой ночи. Не будь с Тимом его спутников, он вспомнил бы свою давнюю фобию, свои детские страшилки-фантазии о дрейфующей в открытом космосе капсуле, в которой он заперт и потерян, но его отвлекали от этих глупостей. Кира беспрерывно копалась в каких-то файлах в маленьком ноутбуке, Ларцев дремал или притворялся, Марк тревожно ерзал и пытался развлекать себя возней в телефоне, но то и дело откладывал его. Эти чужие люди, делящие с Тимом путь через бездну к перехватывающей дыхание своей важностью цели, казались ему почти родными. Он почти любил их, везущих его к живому Осику, и почти не переживал о неживом Осике, лежащем где-то за спиной. Тот, что за спиной, был уже прошлым, уже не в фокусе. Как упаковка от съеденных пирожных — зачем ее мусолить, когда мчишь в магазин за новой? Тим убеждал себя, что примерно так рассудил бы Осик, и это помогало отодвигать от себя то страшное, что они везли с собой грузом. — А бывшая Верховная грымза не закозлит? — аккуратно спросил Марк, с напускной бодростью похлопав себя ладонями по коленкам. — Осик же для нее конкурент и враг. На кой хрен ей его возвращать? Таинственный ритуал соединения нового физического тела первородного мага с его реальным телом будоражил воображение Тима. Он не успел узнать о нем ничего, кроме того, что для успеха требуется участие остальных тринадцати первородных, и, стало быть, да, все тринадцать должны быть согласны вернуть помершего собрата в мир. О том, что кто-то может «закозлить», он не думал, но теперь подумал, и колокол ударил в его голове. — Нет, — спокойно отозвалась Кира, не отрываясь от монитора. — У всех на глазах благородно протянуть руку упавшему в лужу сопернику — что может быть изящнее? Тихоцкая себе в этом удовольствии не откажет. Она говорила безэмоционально и деловито, как на рабочей планерке, но ее красивые пальцы, сверкающие кольцами и маникюром, стучали по плоским клавишам ноутбука слишком порывисто и сильно, и Тим догадался, что она злится. Собственная метафора про лужу, в которую вместе с Осиком упал весь кластер, разозлила ее. Весь полет Кира выглядела так, словно не происходит ничего важного и необычного, но, когда их оставили в какой-то голой степи, которую от Пустоши Гросса отличал только плотный ковер серой на рассвете травы, она изменилась. Она как-то зримо притихла и уменьшилась, уронив свой имидж деловой стальной акулы — тот, что вызывал у Тима сначала соленую досаду и стыд, а потом — нечто похожее на уважение. Теперь она посматривала по сторонам с какой-то трепетной робостью, смешанной с глубоким удовольствием, с пиететом и парящим предвкушением, и была похожа на паломника перед воротами легендарной святыни. — Ты там никогда не была? — догадался Марк со слегка растерянной улыбкой. Видно, этот облик жены ему самому был непривычен и удивителен. — Не довелось, — подтвердила Кира взволнованно и шагнула к нему. Сам Тим никакого трепета не испытывал, а скорее даже немного заскучал. Монотонная гладь степи, приплюснутая гладью мутного бесцветного неба, никак не намекала на близость столь эпичного и фантастичного места как штаб первородных магов. В пути Тим не гадал, как он должен выглядеть, этот штаб, но теперь предположения зашевелились в нем. Наверное, это должно быть что-то монументальное, древнее, сражающее размерами, историей, диковинными очертаниями и мистическими деталями. Какой-то вычурный дворец, или теряющаяся в облаках башня, или дикие лабиринты с тысячами дверей, или левитирующая сияющая сфера. Может, даже подземелье, скрытый от непосвященных город, вход в который где-то здесь, с подчеркнутой скромностью замаскированный самой банальной травой. Тим озирался лениво, почти скептически, и уже слегка озяб в рассветной влажности, оседающей испариной росы на кожу, одежду и волосы. Пейзаж сменился в тот момент, когда ему надоело озираться. Вернее, пейзаж просто пропал. Все вокруг стерлось непроницаемой белизной, как если бы на картину вылили густую белую краску из ведра. Не стало ни травы, ни неба, ни тускло-желтой полоски на северо-востоке, где снизу к линии горизонта подбиралось готовящееся взойти солнце. Исчезла бархатисто-влажная прохлада вместе с запахом свежего сонного простора, исчезли отдельные редкие выкрики крупных птиц. Не будь Тим уже привычен к магическим ерундовинам, он бы очумел от страха, проглоченный чистым 3D-листом, но он отучился пугаться подобного. Где-то на несуществующем краю этого бумажного ничто образовалась точка и принялась стремительно расти, приближаясь. Не прошло и пяти секунд, как точка, подлетев вплотную, приняла вид маленькой толстенькой тетеньки лет сорока. Она была так пестра и ярка, как будто старалась извиниться за эту унылую всепоглотившую белизну, хотя бы собой разбавить ее и оттенить. У нее был сочно-желтый комбинезон до колен, неоново-зеленые кроссовки, сотня синих и бирюзовых косичек, завязанных в высокий хвост широкой розовой лентой, кроваво-красная помада на пухлых губах, такие же ногти лютой длины и бессчетное количество фенечек из разноцветных ниток на запястьях и щиколотках. Очки в широкой малиновой оправе светились стеклами цвета ананасового лимонада. Материализовавшись в этом облике, она с разбегу кинулась лапать и лобызать Ларцева. — Вот так радость, вот так встреча! — распевала она неожиданно низким, зычным голосом. — Дружочек, ласточка, твой визит сделал мой век! Ларцев обнял ее в ответ терпеливо и как-то обреченно. Еще некоторое время она пылко мяла и наглаживала его, попутно обшаривая карманы, потом заметила Киру и Марка, приветливо помахала им и, наконец, заметила Тима. — А что это за чудо-малыш с вами?! — восхитилась она, обратившись сплошной, сшибающей с ног улыбкой. — Неужели вы с Евгешей завели ребенка?! — она счастливо ткнула Ларцева кулаком под ключицу. Ларцев поморщился и отступил на шаг, но она уже забыла про него — пришел черед Тима принимать радушие. Шустрые мягкие ручки веселого колобка вцепились в его щеки и стали довольно больно трепать их, и Тиму захотелось повести себя грубо, но он сдержался, последовав примеру сдержавшегося Ларцева. — Хорошенький, как свежий пирожочек, только что из печки! — восторженно напевала тетка, наглаживая горящее лицо Тима. — Мм, ванильным молочком пахнет! — она вжалась носом в вырез его рубашки, и Тим, не выдержав, шарахнулся, вызвав ее добродушный смех. — Это Лайла, смотрительница Кармана, — сухо представил тетку Ларцев. — Она заберет ключ Осика и передаст совету первородных. Вернее, уже забрала. Изящным жестом тетка вынула резной металлический кругляшок из своей поясной сумки, вышитой мишками и белочками, небрежно подбросила его в воздух и игриво поймала. С видимым удовольствием понюхала его, прижала к губам, попробовала на зуб, вызвав у Тима мимолетные, но все-таки корчи. — Триста лет ключик Евгеши в руках не держала, — душевно сообщила Лайла. — Почти забыла, какой он горячий, пряный! Нет, я никого не призываю помирать почаще, вы не подумайте. Но от этих ключиков возбуждаюсь, ничего с собой поделать не могу. Ларцев неопределенно кивнул ей, а Тим вдруг заметил, что ящика с телом Осика рядом уже нет. В степи он был с ними — Марк и пилот аккуратно выгрузили его из вертолета и опустили в траву. — Да вы расслабьтесь, — душевно предложила Лайла. — Первородные уже собрались, чай хлещут, сплетни лижут. Скоро обстряпают дельце, да пирушку закатят. Так редко же встречаются! Отдохните пока. Она послала им сердечный воздушный поцелуй, один на всех, и молниеносно обратилась точкой вдалеке. Тим с облегчением выдохнул. А вокруг образовалось помещение, больше всего похожее на номер в отеле горнолыжного курорта. Темное дерево, большой угловой диван, застеленный пушистым коричневым пледом, ковры на полу, электрический камин, пустые полки, идеально расправленное покрывало на широченной кровати, приоткрытая дверь на балкон-террасу, за которым золотились облитые закатом снежные вершины. На низком столике у дивана уютно исходил паром пузатый чайник с вязаным узором, в компании таких же «вязаных» вазочек с печеньем и конфетами. Тим сразу схватил конфету и плюхнулся на плед, Ларцев вышел на балкон и закурил, Марк принялся топтаться взад-вперед с видом неуверенным и неловким, как будто опасался сломать здесь что-нибудь, а Кира замерла посреди комнаты и зависла, то ли прислушиваясь, то ли впитывая кожей воздух. Тим сообразил, что нет у первородных никакого древнего дворца, а есть пространство в неком слое мира, недоступном простым людям и даже магам, если их не пригласили. Ларцев назвал это пространство Карманом — так просто и без изысков, без таинственности и пафоса, но, может, на самом деле оно называется как-то по-другому, а «Карман» — это разговорное, свое. Может, так прозвал это место Осик, любящий, когда по-простому. Тим не стал ничего уточнять, его это мало интересовало. В отличие от Киры, жадной до могущества — магического и всякого прочего — он не чувствовал здесь никакого благоговения и не старался унюхать в воздухе особенных околосвященных молекул. Он слопал конфету и пару печений, выпил чашку чая и перебрался на кровать. Смотрительница Лайла напрягла его своими беспардонными ручонками и восклицаниями, но в итоге расслабила. Теперь его залило чувство, что все на самом деле вовсе не страшно и не сложно, и не с чего было нагнетать драму. Осик не впервые умер и не впервые оживет. Это не будни, конечно, но и не переворот. Тима потянуло в сон, но заснуть сейчас было бы уже хамством, и он просто нежился под мягким покрывалом, пытаясь воображать процесс возвращения Осика к жизни, но упираясь в тупик каких-то глупых штампов вроде рисования пентаграмм кровью на каменных плитах и ритуального сжигания специальных травок в тяжелых закопченных очагах, подвешенных на крошащихся ржавчиной цепях. Эти картинки забавляли Тима, и он, совсем уж обмякший, легко улыбался в подушку, пока все-таки не задремал. Он задремал, вроде бы, всего на несколько минут, но, вынырнув, увидел Осика, который лежал рядом, приподнявшись на локте, и глядел на него искристо, как будто в глазах у него были мелкие блестки, подсвеченные внутренним солнцем. И Тим, осыпанный этими блестками, встрепенулся и разволновался, и захотел куда-то побежать, но остановил себя на краю кровати, потер порозовевшие щеки, глотнул воздуху и выдохнул: — Привет. И заметил, что лицо его улыбается, хотя момент возникновения этой улыбки был им пропущен. — Привет, — хохотнул Осик в ответ и хлопнулся головой на подушку. — Нравится тебе моя Колыбель? Тим машинально осмотрелся. Вокруг снова была просто комната, но уже другая — более воздушная, просторная и летняя. Без ковров, пледов и камина, но с панорамным окном на всю стену, за которым зеленел сад, и синело пятно маленького бассейна. Тиму нравилось. Ему все здесь нравилось, даже форма ручек на дверцах навесных ящиков, цвет шнурков жалюзи и расположение розеток на стенах. Бледный узор на наволочках вызывал у него глубинное ликование. Аромат цветов, летящий из распахнутой в сад стеклянной двери, подбрасывал его эйфорией. Но среди этого аромата он ощутил слабый запах гари, и нутро обдало ледяной волной. — Осик, я… — он беспомощно елозил ладонью по постели и отбивался от роя слов, которые вдруг заметались в его голове, но все были дурацкими, неуклюжими, не пролезающими в горло. — Извиняться не сметь! — быстро отсек Осик, и рой осыпался на дно черепа сухими опилками. — Вообще-то, ты мне подарок сделал. Свежее тельце — это ж такая прелесть! Знал бы ты, какие у меня теперь мягкие пяточки! Тим сидел на краю кровати, свесив голову, не решаясь повернуться к нему, рассмотреть — то ли от робости своей обычной идиотской, то ли от опасений увидеть что-то не то, что-то… постороннее. — Ты точно настоящий? — бормотнул Тим, уже почти злясь на себя за неспособность просто порадоваться, без самогрызни, без тревог и подозрений. Осик медленно, без резких движений сел на кровати. — Тимчик, — сказал он серьезно. — У меня к тебе предложение. Сейчас я тебя заграбастаю алчными обнимашками, а ты не шугнешься, не застесняешься, не заподозришь во мне Аквилона и не сожжешь. Как тебе? — Норм… — тихо буркнул Тим и в тот же миг оказался заграбастан обнимашками, умеренно, впрочем, алчными. Осик все-таки опасался его. Сразу лишиться своих новых пяточек он не хотел. — Это ты меня прости, Ручеек, — прошептал Осик ему в висок, до слез ласково щекоча кожу губами. — Я тебя не искал. Не верил, что в этом есть смысл. Из-за меня ты пережил бог весть что. Аквилона во мне нет, я вообще почти пуст. На стабилизацию потока силы нужно время, поэтому я пока в Колыбели. Останься здесь со мной, а? Тим не успел ответить родившимся в нем раньше мысли согласием — Осик вдруг стал тяжелеть и повисать на нем, как будто отключаясь. — Младенцу пора бай, — малоразборчиво пробормотал Осик вареным языком — едва успел до того, как Тим перепугался и принялся звать кого-то на помощь. Больше Осик ничего не сказал — он действительно отключился. Тим уложил его на постели, укутал одеялом и лег рядом. И долго смотрел на его безмятежное лицо — на такие простые, без всяких эффектностей и изюминок черты, на скромные серые ресницы, на ниточки мимических морщинок в углах глаз, на маленькую бледную родинку на левой скуле, и все это как будто перебирало струны в душе, и мелодия разливалась любовью, томительным счастьем, кажущимся таким хрупким, что страшно закрыть глаза и потерять эту зрительную связь. Не дыша, Тим склонился над родинкой, поцеловал ее перышком и отпрянул, отброшенный мучительной внутренней дрожью, а потом поцеловал снова. И ее, и ресницы, и морщинки, и даже губы, но от губ ему стало жарко и остро — слишком жарко и остро, и он почти безотчетно вскочил и вылетел в сад, толкаемый какой-то невнятной энергией в себе, каким-то самостоятельным мотором, который донес его до кромки бассейна и сбросил в воду. Погрузившись с головой, почти усевшись задом на кафельное дно, Тим затаился в ожидании, когда всколыхнувшееся в нем пламя с шипением погаснет, но воздух кончился, и пришлось всплыть, а пламя не гасло. Энергия не унималась. Тим выбрался на бортик, где обнаружились бокал с вином и блюдо с черешней, которых он не заметил в прыжке. Пышный дельфиниум вдоль белого забора сокрушил своей восхитительной богатой синевой. Захотелось подойти к нему и сунуть в эту синеву пылающее лицо, но сидеть на бортике и полоскать ноги в теплой воде тоже было хорошо, и Тим не вставал. Осик предложил ему остаться, и он, конечно, останется.