Виновато солнце

Могил было четыре. Тим нашел их, выстроившиеся рядком в прозрачном безлистом лесочке, когда все-таки влез в заросли дельфиниума, соблазненный его роскошью. С того места у бассейна, где он сидел, за цветами белел глухой высоченный забор, но этого забора не стало, стоило приблизиться к нему вплотную. Самого дельфиниума тоже не стало. Тим оказался среди невыразительных деревьев с тонкими узластыми стволами и голыми кривыми ветвями, которыми была истыкана тоскливая глинистая равнина без видимых краев. Туман, легкий у земли, густел и плотнел выше, втекая в пелену неба и мягко размазывая свет. Четыре могилы выплыли из ниоткуда — только что их не было, а спустя несколько шагов по безжизненному, без звуков и запахов, лесу они появились. Одна была очень старой. Щербатая темная плита с закругленным верхом сильно вросла в землю и наклонилась назад. Из надписей на ней был только год — 1492 — грубо выдолбленные цифры и никакого декора. Другое надгробие выглядело новее — ровный каменный брусок с возвышающимся над ним крестом, с барельефами по торцам и годом 1711 спереди. Рядом с ним — почти такое же сооружение с годом 1712, и на этой могиле лежала чуть подвявшая садовая ромашка. Замыкал рядок современный гранитный памятник с годом нынешним. Земля вокруг него была осевшей и плотной — то ли время в Кармане шло по-своему, то ли здесь вообще не копали, оставив тело Осика где-то в другом месте, а памятник установив символически. Имя ни на одном из камней не указывалось, но чьими еще они здесь могут быть, эти камни? — Экскурсия? — бодро спросили за плечом, и Тим от неожиданности дернулся. — Кто-то цветочек мне принес, как мило. Осик энергично прошагал к могилам и уселся на самой свежей, привалившись спиной к полированному граниту. На его светлых джинсах желтело несколько налипших сухих листов и травинок, хотя ни того, ни другого на голой земле этого леска не имелось. Он выглядел бледноватым, хвороватым, и его бодрость показалась Тиму напускной. Наверное, это нормально — быть не совсем здоровым вскоре после того, как погиб. — Чтобы умереть в пятнадцатом веке, надо родиться как минимум не позже, — Тим взволнованно хохотнул. — И знаешь, что я думаю по этому поводу? Что вы, маги, магически круто адаптируетесь! Где твои порты и холщовая рубаха, где окладистая борода, где словечки типа «понеже присный выжлец»? И почему зовут тебя не Ярополк? Тим чувствовал себя странно. Его колотило эйфоричным возбуждением, сминало неловкостью отвычки, ломало желанием просто чувствовать тепло кожи и дыхания того, по кому истосковался до дыр, и тыкало тупой холодной тревогой, потому что скорый на реакции кворх по-прежнему был в нем, а облик Аквилона был прямо перед ним. Совершенно другой облик, но все-таки совпадающий всеми чертами, даже фасоном джинсов, и мерзкие воспоминания врезались в Тима, как крепкие снежки, и требовалось как-то прикрыть от них кворха и укрыться самому. Вся эта несогласованность чувств была похожа на душевную лихорадку, и Тим по обыкновению пинал себя за нее, сдабривая толкучку еще и самоедством. — Мы с первым булыжником родом из Вестфалии, — Осик светло засмеялся. — Выжлецы там по-другому назывались. Тим не хотел ничего знать о том булыжнике, но Осику то ли отказала его вопиющая проницательность, то ли желаниями Тима он пренебрег. — В те времена мы были не в почете, — сообщил он радостно. — Инквизиция не дремала, а моя осторожность — да, ну и вот, — он махнул рукой в сторону могилы пятнадцатого века. — Но до костра тогда не дошло, я испустил дух еще в застенках, от тамошнего инвентаря, так что все-таки ты в этом плане у меня первый! — Осик, заткнись… — Тим коротко взвыл, кривясь, как от отдавленной ноги, и метнулся к нему, чтобы самому заткнуть, своей ладонью зажать ему рот. Он хлопнулся на коленки напротив, но зажать рот не успел — Осик перехватил его ладонь, стиснув несильно, но с чувством, и лицом прильнул к лицу Тима, замерев в той ласке, которая не поцелуй, но в которой такая близость, что Тиму показалось, будто они сидели так еще в том мрачном дремучем веке из прерванного рассказа. Тим ощутил себя родным, самым нужным, незаменимым и единственным, и громкий частый стук сердца Осика заглушил всю его лихорадку, все мысли, даже ту, в которой он стаскивал футболку Осика, не пускавшую к его коже. Эта футболка вдруг оказалась заслонкой не хуже кольчуги, и мешала нещадно, и звук рвущейся ткани резанул слух, вынудив Тима удивленно отпрянуть. — Когти, — Осик смеялся и чуть морщился, передергивая плечами. — Ты содрал с меня одежду и поцарапал когтями! Вот это напор. Мне то ли нравится, то ли страшно! Тим ошеломленно уставился на свои руки, на пальцы с длинными острыми крючками кворших когтей, и быстро спрятал руки за спину, смутившись. Осик смотрел ему в глаза счастливо, открыто и глубоко, его взгляд обволакивал, оплетал, тянул куда-то, и Тиму казалось, что пространство вокруг не статично, что все движется, распираемое жизнью. Жизнь стала какой-то неистовой, бурлящей, скоростной — такой, в которой час богат, как год. Которую хочется хлебать ненасытно, до упаду, до полного изнеможения, как в последний раз. Маленькое перышко, малиновое с золотым, мягко спланировало Осику на макушку, и Тим со смешком снял его. — Ну что, нравлюсь я тебе таким? — спросил Тим приглушившимся до шепота голосом и провел перышком по щеке Осика. — Я немножко нелюдь теперь… — Нравишься, — ответил Осик просто. — Танцуешь ты, как прима балета ангелов. Или демонов — тут грань тонка. — Ты видел?! — Все видели! У тебя просмотров в интернете больше, чем у всех котиков и девиц в трусах вместе взятых. Осик переводил все в полушутку, и Тима грело и ласкало это, но задвинуть в угол произошедшее в особняке Тим не мог. Кворх тогда испугался монстра — Осик был тогда монстром. Магический океан с убойным запахом похоти, запертый в теле, разрывал его, и это было еще страшнее Аквилона, не желавшего на самом деле ничего. Осик желал, и еще как. Он не был собой, его самого вытеснило магической жаждой секса, как наркомана в ломке вытесняет жажда дозы. Теперь Тим этого в Осике не чувствовал. Ни бешеной магии, ни маньяческой похоти, теперь все в нем было человеческим, но кворх все равно распалился, проявил себя, а контролировать его Тим не мог, и это пугало. — Я вообще-то о них книгу написал, — с театральной гордостью сообщил Осик и нежно погладил Типа пальцами по шее. — О кворхах. Вроде, в Хофбурге должна валяться. Мне нравится их мир. Луна там невероятная, нигде больше таких не встречал. Теперь я смогу собрать материал для второго тома. И он, чую, будет задорнее. Его губы побежали по следам пальцев, мягко присасывая кожу на шее, и Тим задрожал, теряя всякую мысль. Его тело тянулось к поцелуям, распахивалось им, млело и распалялось, и хотело чего-то такого, что захлестнуло бы, смыв без остатка. Он запрокинул голову, закрыл глаза и крепко вцепился пальцами в плечи Осика, чтобы, если унестись, то вместе. Ладони Осика нырнули под рубашку Тима, заскользили по спине, разгоняя мурашки, щекоча нервы, направляя кровь к паху. Жесткая прохладная земля, на которой они сидели, стала упругой и удобной, как отличная кровать, и Тим, с усилием подняв веки, увидел нежно-зеленый потолок с группками маленьких вмонтированных лампочек, с длинными изогнутыми линиями бледного узора. — Там воспоминания не очень, — объяснил Осик смену локации. — Не хочу тебя с ними смешивать. Тим совершенно не возражал, красивая светлая спальня с постелью нравилась ему значительно больше корявого мертвого леса с надгробиями. Он медленно расстегивал пуговицы своей рубашки, не поднимая туманных глаз на Осика, но зная, что тот наблюдает за его движениями, одобряя и вдохновляя. — Если я вдруг опять усну, не обижайся — дело не в тебе, — Осик смущенно хохотнул, помогая Тиму высвободиться из рукавов. — У новорожденных свои трудности. — Вам и шоколадки нельзя, — глухо заметил Тим, вминая снятую рубашку в постель. — И пирожные с вафлями. Осик медленно вел кончиками пальцев по его груди, и невидимый след от них горел, будто изнутри, с обратной стороны кожи кворх вторил этим движениям своими огненными пальцами. Дыхание сбивалось, густая горячая тяжесть пульсировала внизу живота, и руки потянулись к ширинке, чтобы снять лишнее, освободить жар. И снова Осик подхватил, присоединился к освобождению, и Тима приятно мазнуло пониманием, что он ведет, а Осик следует и не торопит, не подталкивает. Впервые Тима не подталкивали. Впервые он хотел сам. — Пожалуйста, не усни, — попросил он хриплым возбужденным смехом, плавно укладываясь на спину. — Это было бы ужасно. Осик аккуратно стягивал с него штаны, его лицо казалось нездешним, как будто он разумом потерялся в мирах. Свои штаны он сбросил быстрее и небрежнее, за ними следом трусы, а дальше притормозил, придерживая Тиму открытую дверь. Неспешно лег сверху, держась на локте, потерся твердым членом о топорщащуюся ткань белья Тима, оставляя на ней влажные блестящие следы. — Сними, — неслышным выдохом разрешил Тим и очумел от глубокого поцелуя, в который его уволокло, как в воронку светового смерча. Этот долгий слепящий поцелуй нес его и трепал, вскрывал ласково, но насквозь, и утрату остатков материи на себе он не заметил, зато заметил пронзительное удовольствие тесной игры своей чувствительной плоти с чужой, и выбиваемые трением искры. Тим хлебал удовольствие, хлебал губы, хлебал момент, растянувшийся, казалось, до размеров жизни, потому что именно эти ощущения и есть жизнь, а остальное — ее пороги. Кончая со стоном изо рта в рот, он будто достиг, наконец, того, для чего рождался. Обилие теплой влаги на коже быстро остывало, становясь неприятным, но шевелиться не хотелось. Осик лежал рядом, вплотную, прижимаясь виском к виску, такой же отяжелевший от заполнившего его удовольствия. — Слушай, а стабилизация потока силы — это надолго? — лениво, разнежено спросил Тим. — Я бы остался тут на годик. Осик перевернулся на бок, накрывая его крепкой обнимающей рукой. — На годик нельзя, — ровно ответил он. — Мой кластер там сейчас чувствует себя ущемленным и поминает нас с тобой недобрым словом. А Маша Тихоцкая вьется вокруг императора, надеясь выдернуть из-под меня теплый коврик Верховного. Не то чтобы я так уж хотел этот коврик, но не уступить Маше — дело чести. К тому же, меня ребенок заклюет, если я потеряю пост. Отречется еще от папки-неудачника, вот будет обидно. Тим погладил его по руке и вздохнул с сомнением: — Ты же это несерьезно? — Мы на курорте недели на две-три, — ответил Осик без улыбки. — По измерению мира. В Кармане время ощущается по-другому. Здесь его, по сути, вообще нет. Тим зачем-то вспомнил цветастую Лайлу, дрочащую на ключи первородных, которая сказала, что ключ Осика не попадал к ней триста лет. Вспомнил две могилы начала восемнадцатого века — вот они, триста лет. Она измеряла время мерками мира, хотя жила здесь. — А на каком языке Лайла говорит? — заинтересовался вдруг Тим. — Этот ваш Карман — он же… международный? Осик тихо засмеялся: — Ни на каком не говорит. Она — часть антуража. Поселить здесь безвылазно настоящего человека было бы жестоко. У Тима было еще много вопросов — о Кармане и его иллюзорной смотрительнице, о ритуале выдачи первородному магу нового тела, о двух смертях Осика с разницей в год, даже о Кире, требующей от Осика быть крутым и значительным, но разговаривать не тянуло. Разговоры отняли бы у момента его тонкую эфирную нежность, сделали бы его четким, квадратным. Тиму не хотелось четкости, ему хотелось парить. А еще — перекусить чем-нибудь вкусным, можно даже с пивком. — А еда здесь вроде настоящая, да? — задал Тим единственный из своих столпившихся вопросов. — Я пробовал, когда тебя ждали, было съедобно.