Виновато солнце

Парк был не многолюдным, но удивительно наполненным. Запахом травы, пионов, свежей сдобы из маленькой пекарни, воды из старого фонтана, цитрусового лимонада, чьих-то сладких духов, какого-то нераспознаваемого тонкого тепла. Одни запахи текли неторопливыми струями, другие накатывали волнами, третьи впрыскивались, как из пульверизатора, и сразу пропадали, оседая на землю. С ними сплетались звуки — пролетевшего тяжелого шмеля, вскрытой алюминиевой банки, застрявшего в листве ветерка, проехавшего по дорожке самоката, коротко запевшего телефона, веселого выкрика, дружеского смеха. Демид сидел на расстеленном на траве покрывале, подставляясь окружающей его жизни. Он ловил солнечные касания, запахи и звуки, шероховатость покрывала под ладонями, щекотку собственных волос, когда их шевелило ветром. Демиду было хорошо. Он хотел все, что в эти минуты имел, и ничего другого не хотел. Ничто не давило на него, не обременяло, не дергало. Он так дивно спелся с пространством, так влился в него, как никогда не умел. Он ждал мороженое, и этому ожиданию радовался отдельно. — Со вкусом малосольных огурцов, — вдохновенно сообщил Костя, плюхаясь рядом с ним на покрывало. — Пробуй скорей. Демид протянул ему руку, ожидая получить рожок, но рука осталась пустой. — Извращение, — благодушно усмехнулся он и вздрогнул от ледяного прикосновения к губам. — Поэтому ты пробуй первым, — поторопил его Костя. — Я боюсь. Демид бесстрашно лизнул солоновато-свежую стылость, и она оказалась замечательной. — Внезапно вкусно, — прокомментировал он и получил в руку другой рожок. — Этот не для тебя, — предупредил его Костя и рассмеялся, когда Демид, незряче угощая, ткнул ему мороженым в неведомую часть лица. Костя, как и парк, состоял из запахов, звуков и тактильных ощущений. Из пузырьков шампанского в венах, сладкого томления в груди, бессмысленной улыбки на губах, не оформившихся в слова признаний в горле. Демид не страдал от недостатка слов, но все слова, что он знал, не подходили Косте. К ним ко всем, даже самым хорошим, привязывались какие-то другие смыслы. Любовь, которую он выражал ими Фею, оказалось невозможно выразить ими Косте. Этой новой любви требовалось какое-то новое выражение. Так поначалу ему казалось, а потом он понял, что ничего от него на самом деле не требовалось. Эта река просто несла их — сама. Так элементарно и естественно, как она несет отраженные в ней облака. Почему-то в его голове почти не было внешности Кости, хотя времени без медальона прошло совсем мало. Когда медальон работал, Костя был черно-белым, как остальной мир, а его безразмерные шорты были ярко-красными. Демид знал, что они такие, и мозг окрашивал их сам, воспринимал такими. Теперь из всего облика память хранила только шорты, но этого не было мало. Костя все равно заполнял собой пространство. Своей манерой говорить короткими отрывистыми скороговорками. Своими глухими раскачивающимися шагами праздного плюшевого медвежонка. Своим жадным настырным языком, делающим поцелуи похожими на полет на лиане сквозь густые джунгли. И хочется заорать от ощущений, и рот занят. Костя жил так, как будто мир по определению прекрасен — всеми своими детальками и соринками. По утрам он готовил завтрак на целую толпу, хотя их было только двое, и весь оставшийся день им приходилось доедать этот завтрак. Он подпевал идиотским песням в рекламе так душевно, как будто они были хороши. Покупал гору шампуней и смешивал их, чтобы получать новые неожиданные ароматы. Исправно посещал тренажерный зал, по часу неторопливо шагая там по беговой дорожке. Оклеивал стену в спальне этикетками, которые показались ему красивыми. Он весь состоял из полчища всяких глупостей, но любил их так искренне, что другие завидовали и хотели завести себе такие же. Демид сам не заметил, как начал подпевать идиотским песням в рекламе, и они горланили их на пару. Костя катастрофически не вписывался в свой кластер. Кластер Тихоцкой — самый большой из всех четырнадцати, и самый пафосный. Тихоцкая несколько столетий провела при императорском дворе, она сама — как живой символ власти. Демид только раз мельком пересекся с ней на каком-то сборище, и очумел тогда от зашкаливающего величия, которым от нее разило. Крошечная тощая бабенка в пышном светлом шелке, она даже моргала так, что хотелось забиться в угол, чтобы не позориться своей простотой. Гросс тогда был живым, и его медальон — рабочим, поэтому Демиду довелось мазнуть по ней магическим зрением, и ее облик он почему-то намертво запомнил, в отличие от облика Кости. На Гросса — такого же древнего первородного мага — она была похожа, как алмаз похож на леденец. Ее кластер — сплошь важные государственные шишки и прочие дельцы, раздутые своими постами, магией, стариной и самомнением до размеров дирижаблей. На их сходках воздух лопался от напыщенных условностей, от строгой элитарности, этикета и дресс-кода. Каждому, кому Тихоцкая сама давала силу Оси, она дарила платиновую брошь в виде совы с цветком гвоздики — символа их кластера. Костя, принимая Демида, подарил ему серебряную сову, как того требовали правила. Гросса бы это насмешило, наверное. По крайней мере, Демид о существовании символики его кластера ничего не знал. — До концерта два часа, — быстро выдал Костя, любовно вытирая Демиду вымазанный мороженым подбородок бумажным платком. — Народ уже толчется на площади. Надо идти, пока все толпами не затопило. А то будут наши места за три квартала от сцены. Демид забыл о концерте, на который они собирались. Он вообще стал о многом забывать. Например, о затее пощекотать Фея своей обретенной способностью. Фей снова скрылся где-то, но это не мешало устроить ему жуткие натуралистичные глюки вроде тех, что Демид устроил Песцу. Он сочинил сценарий, гарантированно вызвавший бы истерику, но отвлекся, а потом и вовсе расхотел. Он забыл о своей злости на сучью дочурку Гросса, отказавшую ему тогда в поиске Фея, о своей болезненной жажде окунуть ее в дерьмо. Да и не казалась она ему теперь такой уж сукой. Вообще-то, в сравнении с Тихоцкой она казалась девчонкой. Он забыл о том, что изначальным смыслом сближения с Костей было вступление в кластер самой понторезной и могучей ведьмы. Демид тянулся к возможностям, перспективам, связям, но все это стало неважным, отодвинулось куда-то. Стало до глупого неактуальным, как новогодняя елка, которую никак не могут убрать, хотя дело к весне. — Ну, о чем замечтался? — горячий шепот близких губ Кости опалил ухо, и фантомное шампанское в венах Демида опасно забурлило, поднялось, угрожая выстрелить, пробить пробкой крышу. Заигравшее желание разбежалось по телу, встряхивая его электрическим трепетом. — Нас арестуют, — хрипнул Демид беспомощно, — если ты будешь меня дразнить. Ему хотелось вовсе не на концерт. Хотелось домой, можно в ближайшую гостиницу, можно даже в туалет ближайшего кафе. Его тело вылечилось от чего-то, чем болело с рождения, оно перестало скучать. Научилось реагировать на чужое тело. Оно стало ужасно настырным, заводящимся от намека на искру, требовательным и жадным. Оно требовало часто, глубоко и честно, и порой несвоевременно. Половину того мероприятия, где Демид познакомился со старой ведьмой, они с Костей провели в кладовке за кухней, среди холодильных камер и ящиков картошки. — Ты помнишь, какие кабинки в здешнем туалете? — развлекался Костя, лаская ухо огненным дыханием и игриво подцепляя пальцем ремень брюк Демида. — Снизу открытые. Готов туда? Демиду было плевать, он все равно не увидел бы тех, кто увидел бы их, но Костя, пружинисто поднявшись, потащил его за руку в другую сторону — к выходу из парка. — За покрывалом потом вернусь, — пообещал Костя, когда они лавировали среди людей на оживленном бульваре. Рок-группа «Перцовый баллончик» в честь своего двадцатилетия давала сегодня бесплатный концерт на площади Трех мостов, создавая столпотворение. Народ стягивался к площади, наводняя окрестные улицы, но Костя хорошо знал эти края, и давно разведал самые удобные и малоизвестные у туристов отельчики. — «Перчики» все равно еще часа на два опоздают, — радовался Костя, волоча Демида куда-то сквозь народ. — Сделаем петлю, а там… Он осекся, как будто подавился воздухом, умолк и ухнул вниз. Демида, державшего его за руку, дернуло следом, и оба вдруг оказались на нагретой брусчатке, среди ног прохожих. Пальцы Кости разжались, и Демид непонимающе вцепился в них. — Что за фокусы? — спросил он тревожно, но вместо ответа Кости услышал чей-то выкрик о вызове «скорой» и заклубившуюся вокруг них суету. Дальше был злобный вихрь черного бреда — реанимобиль, больница, безумное ожидание от медиков волшебных слов, хотя еще под ногами прохожих на бульваре Демид понимал, что Костя не жилец. В словах, которые ему сказали в больнице, волшебной была только степень их кретинизма. Инсульт у молодого мага, бушующего здоровьем и энергией — серьезно? Быстро приехавшие люди из кластера увезли Костю в какую-то свою клинику, где на его теле отыскали микроскопический след от укола тонкой иглой, но вывод о причине смерти сделали тот же — инсульт. Абсолютно естественная причина, в которую никто из кластера не поверил. В их квартире, заваленной мягкими игрушками, которые любил Костя, кто-то захотел остаться с Демидом, но был вышвырнут его озверелым воплем. Игрушки долго летали вместе с другими предметами, попадавшимися под руку, а потом Демид выдохся и упал за диваном. Вихрь черного бреда унялся, воздух замер, затопленный мертвым холодом. Планета остановилась, остановились часы, и в этой дыре неподвижности Демид сидел до тех пор, пока сердце не щелкнуло, разбуженное вторжением постороннего. Демид услышал возле себя шаги — знакомую меховую мягкость поступи песцовых лап. — Дверь, — хрипнул Демид саднящим ободранным горлом. — Не была заперта? Он вышвыривал ненужную компанию в горячке и совершенно не помнил, заперся ли после этого. — Была, — тихо ответил ему неузнаваемый голос, похожий на гладкий брусок векового льда. Бесконечно спокойный и математически четкий голос, который не мог принадлежать Песцу. Песец никогда так не разговаривал. Он кривлялся, играя глупую жеманную куклу, хныкал, играя глупую сопливую куклу, иногда беззвучно истерил, становясь бесцветным и дохлым, как кукла, затрепанная до состояния мусора. — Хилодерин распадается в организме почти моментально и без следа, — холодно сообщил Песец, судя по звуку, присаживаясь на подлокотник дивана. — Поэтому он очень популярен у «Иглы». Пришлось восстанавливать старые знакомства, чтобы его достать. Демиду показалось, что над головой сомкнулась густая вязкая жижа, и он тонет в ней, даже не пытаясь дышать. Сознание качнулось, разметав зародыши мыслей и скрутив желудок острой тошнотой. Он машинально дернулся куда-то, но тело примагнитило к полу, и оторваться от паркета не удалось. — Твой кластер, может, и не поверит в естественную смерть, но ничего не докажет, — скучающе-деловым тоном добавил Песец. — А ты, Дем? Хочешь с ним? Или хочешь со мной?