Виновато солнце

Квартира была уютной. Небольшой, захламленной всякими милыми безделушками, увешенной фотографиями жизнерадостных людей в ярких рамках, заваленной сувенирами из путешествий, лоскутными подушками, игрушками, коньками, недоделанными макетами дворцов и парусников, недорисованными акриловыми картинками, разноцветными носками и футболками с мультяшными персонажами. Засыпанной осколками разбитых ламп, зеркал, стеклянных дверок шкафов, пестрых расписных ваз. Бардак царил жуткий — квартиру явно громили, швыряясь чем попало куда попало, но даже за перевернутыми стульями, опрокинутыми тумбами, сорванными со стен полками было видно, что здесь уютно. Арсений любил такое — когда в жилище много вещей, отражающих хозяина. Не необходимых бытовых, а бесполезных. В их с Демидом жилище было гладко и чисто, как только что после ремонта — Демид не хотел мельтешащих деталей. А потом вот захотел. Быстро стемнело, и Арсений зажег чудом уцелевший торшер в гостиной. Торшер стоял возле дивана, освещая сидящего на полу за диванной спинкой Демида красноватым светом, приглушенным бархатистым абажуром. Демид сидел тихо, молча и почти не шевелясь. Его штанины и паркет вокруг были вымазаны кровью. До того, как затихнуть, он попытался задушить Арсения — так нелепо бросился на него наугад. Тогда Арсений перерезал ему связки голеностопа на обеих ногах — чтобы унять прыгучесть. Остановил кровь тугими повязками, не подключая целительскую способность. Со своей способностью он решил распрощаться — слишком неправильной, неподходящей ему она была. Просто одной из ошибок природы. — Ты опять меня обидел, — тускло сказал Арсений, присаживаясь на вытащенный из разрухи маленький круглый пуфик. — Ты бы правда меня задушил? Выполненная работа, как и раньше, не дала удовлетворения. Готовя убийство того жизнерадостного парня, Арсений не подключался ни эмоционально, ни раздумьями. Он не чувствовал ни обиды, ни ревности, ни злости, ни надежды — просто делал дело, не размышляя, зачем ему это. Как будто заказ подселили ему в голову. С Демидом было сложнее — в «заказе» отсутствовала четкость. В несуществующих размытых формулировках Арсений не мог понять, что делать с Демидом. Нужно ли его убивать, нужно ли воспитывать, или что-то другое. Просто отпустить? Отчаянное слепое нападение Демида сбрызнуло светом глухой стоячий мрак к голове. Что-то проклюнулось там, глубоко, в недрах сомнамбулического механизма. Что-то сжалось, перетянувшись ниткой тоски. — Ты ведь мне даже спасибо не сказал, — вспомнил Арсений. — Я днями и ночами от тебя не отходил, когда ты лежал, изрезанный колючей проволокой. Неужели сложно сказать спасибо тому, кто так старался помочь? Демид не отвечал. Глухой безнадежный игнор — это его конек, один из них. — Уф, скучно! — Арсений встрепенулся. — У вас есть что-нибудь выпить? Он знал, что нет. Он уже бывал в этой квартире — заходил в отсутствие хозяев так же, как сейчас — взламывая электронный замок универсальной «отмычкой», которой разжился у того же старого приятеля, который помог с хилодерином. Обшаривал ящики, валялся на кровати, один раз даже помылся гелем для душа Демида. Гель был прежним, с ароматом пачули, Демиду он нравился. Арсений пытался вернуть себе чувства — хоть какие-нибудь. Он не хотел снова становиться лунатиком с конструктором вместо мозга. Не помогало. Он смотрел фотографии, счастливые дурашливые селфи, где эти двое целовались так просто, так живо, тянули коктейль двумя трубочками из одного стакана, лежали на траве, щека к щеке, улыбаясь не объективу и даже не друг другу, а самой жизни. На этих фото был другой Демид, незнакомый, полностью и безвозвратно улетевший. Подолгу рассматривая их, Арсений старался нащупать в себе чувства, и не мог. Механизм в его голове тикал в заданном когда-то «Иглой» ритме. Этот ритм был прост, как рецепт куриного супа. Выполнить заказ — сначала первый этап, потом второй. И сразу забыть, выбросить, как использованный билет на электричку. — Скажи что-нибудь, голосовые связки у тебя пока целы, — Арсений соскочил с пуфика и мягким прыжком возник перед Демидом на корточках. Небольшой прямой нож с узким лезвием, с кажущейся небрежностью вращающийся вертушкой в его пальцах, был тщательно вытерт от крови и эффектно поблескивал в свете торшера, но некому было полюбоваться им. Демид отвернулся. Он не боялся, этот ебучий маньяк. Ни неизвестности, ни боли, ни смерти. Он не стал бы ни просить, ни грозить, ни подстраиваться. У него в мозгу был свой механизм. — Да не нужны мне твои настоящие ласки! — взвился Арсений, сам не понимая, искренне или играя. — Если бы мне нужно было нормально, я бы нашел себе… Костика. Лицо Демида, до этого момента безразличное, отвердело, став похожим на маску из граненого стекла. Такое красивое лицо, с этими гребаными длинными ресницами, так подходящими Тиму, и так неподходящими ему. Арсений коснулся их кончиком языка, медленно приблизившись, и… опять не ощутил ничего. — Я знаю, почему ты так себя ведешь, — пробормотал он, легонько нажав острием ножа в центр яремной ямки. — Думаешь, что просто переждешь. Что я скоро свалю, и все. Но нихера. Я теперь здесь живу! Он поднялся на ноги одним плавным движением, броском вонзил нож в деревянный пол и отлетел к окну. Распахнул створки и высунулся наружу, улегшись животом на широкий подоконник. Снаружи носился теплый ветер, и вечерний город с высоты семьдесят второго этажа был похож на истыканный огнями космос. Вообще-то окна в небоскребах не открываются — таков международный стандарт, но этот город почему-то исключение. Этот город во всем сам себе хозяин. У него даже есть своя валюта, и она в ходу наравне с государственной. — Ух, хорошо! — выкрикнул Арсений ветру, хотя хорошо ему не было. Ему было никак. Втянувшись обратно в комнату, он поправил растрепавшиеся волосы и огляделся. На глаза попалась пустая пластиковая миска для фруктов или чего-то такого. — Оставлю, ночью пригодится, — сказал он сухо, подставляя миску Демиду. — Можешь пробовать встать, но тебе не понравится. А я пойду спать. Подумав, он сдернул плед с дивана и бросил к миске, и этой заботы было через край. Год назад он себя забывал, заботясь, и что получил взамен? Хрустальную пробку в зад и пинок под оный. И поросшее ледяной коркой лицо, с которым Демид сидел теперь на полу, отвернувшись. В постели чего-то раздражающе не хватало. Арсений ворочался с боку на бок, раскрывался, укрывался, скукоживался и вытягивался, менял подушки местами, и ему все не нравилось. Постель не пахла ни Демидом, ни тем, чужим — она была совсем свежей, с ароматом кондиционера для белья. Слишком чистой. Арсений представил, как Демид с тем чужим занимались здесь сексом, но это не сделало ее грязнее. Она оставалась пустой и скучной. Лежа на спине, Арсений чуть приподнялся тазом и потерся о простыню задницей. Секундное внутреннее шевеление где-то под крестцом подбросило ему идею. Он спрыгнул с кровати и принялся в темноте обшаривать полки. Все лампочки в спальне были разбиты, пришлось подсвечивать себе зажигалкой. Несколько раз он наступил на осколки, но не заметил их. Все предметы, которые он находил, были неподходящими. Слишком крупные, слишком мелкие, слишком не той формы. В досаде громыхнув выдвижным ящиком, Арсений замер. В заднице горело и пульсировало, и ручейки щекотного волнения разбегались от нее по телу. Он сунул руку в штаны, мельком погладил ее и припал пальцем к дырке. Палец — понял он. Палец Демида. Теплый, скользкий от крови — вот то, что нужно. Или два. Но где нож? Арсений удивленно вытаращился в темноту. Он оставил свой нож Демиду. Вот это трещина. Вот это хорошо. Арсений медленно, ощупывая мебель и стены, пошел в гостиную. В пятне красноватого света за диваном он нашел пластиковую миску для фруктов, перевернутую кверху дном. Дно было истыкано ножом в решето, но ни самого ножа, ни Демида там не было. Арсений улыбнулся, ощутив дуновение мимолетного удовольствия. В той дохлой плотной материи, которая забивала собой полость на месте его души, возникали новые бреши. В них то ныло, то покалывало, то тянуло, а сейчас лизнуло теплом. Демид выкарабкался из анабиоза и начал шевелиться. Куда он делся? В квартире деться особо некуда — кроме спальни и гостиной, объединенной с кухней, тут только ванная и узкий пустой балкон. Покидать квартиру — свою территорию — он бы не стал. Привлекать посторонних, обращаться к кому-то снаружи за помощью — нет, это не его. Удерживая нажатой кнопку зажигалки, Арсений неторопливо пошел на поиски. Высокий стеллаж, ограничивающий кухонную зону, качнулся и тяжело завалился на него, и мог бы даже прибить, наверное, если бы он не успел отскочить. Грохот рухнувшей деревянной конструкции ушиб стены и потолки, всколыхнул занавески. Этот стеллаж был обильно заставлен всем подряд — от книжек и сувенирных фигурок, до коробок с обувью и ящика с инструментами. Ящик оказался закрыт неплотно, он распахнулся в падении, теряя отвертки, пассатижи и гаечные ключи, и звук падения молотка выделился среди звуков падения всего остального, будто его обвели и подчеркнули. Ничто из свалившегося на пол не задело Арсения, он со встроенной, неосознаваемой ловкостью увернулся от всего, но поймал вниманием этот звук падения молотка. Тот вышел каким-то крякающе-хрустким, похожим на звук разбитого арбуза. Зажигалка выпала из руки. Пришлось нащупывать ее на полу, среди множества переломанного хлама, подбирать, пытаться разобраться в охватившей вдруг внутренней суматохе, где у нее кнопка. С трудом добытое пламя позволило обнаружить Демида, лежащего навзничь в бывшей кухонной зоне, головой в темной, быстро растущей луже. Арсений забыл о своем решении не пользоваться больше целительской способностью, но вспомнил о другом. Осика нет, его силы нет, способности нет. Ошпаренный и сокрушенный, Арсений грохнулся возле Демида, не отыскал пульса и распластался на паркете, ослабнув в тряпку. Что-то лопнуло в нем, и он захлебнулся хлынувшим рыданием, от которого не продохнуть. Он хватал Демида за все части тела, бился лбом в его грудь, дергал за волосы, пытался даже кусать, но вскоре устал, оглох сам от себя и вырубился, обнимая медленно остывающие плечи. Когда он очнулся, за тонкими занавесками вовсю светило солнце. Близился полдень, и комната в его свете была похожа на тропический городок после цунами. Пестрела обильным мусором развороченного стихией порядка. Арсений выпустил из объятий окоченевшее тело и отодвинулся от него. Полежал немного, прислушиваясь к себе, и понял, что надо прибраться. Но сначала привести в порядок себя. Он принял обычный утренний душ, забросил в стиральную машинку свою одежду и надел вещи Демида, подвернув слишком длинные штанины и рукава. Почистил зубы пальцем и пастой, причесался чужой расческой и сбегал в магазин за бутылкой рома. Сделав несколько больших глотков из горлышка, он закурил и включил телефон, который в последнее время почти всегда держал выключенным. Ему требовалась помощь с утилизацией тела, потому что он не готовился к ней, этого не было в планах. Пришлось снова обращаться к своему старинному приятелю, одному из считанных единиц доживших до этой поры детей «Иглы». Когда-то этих детей были тысячи, успешно завершили обучение десятки, а теперь остались единицы. К уборке квартиры он тоже подошел ответственно. Поднял стеллаж и прочую перевернутую мебель, расставил по местам все уцелевшее и сгреб в мусорные пакеты все сломанное. Замел в совок все осколки и обломки, вымыл пол, протер поверхности, застелил кровать. Переоделся в свою одежду, проветрил комнаты от сигаретного дыма. Вечером Арсений шарахался по набережной, копошащейся ленивым весельем. Из множества уличных кафе летела музыка, перемешиваясь в отупляющую какофонию, гипнотически плыли разноцветные огни, размазанные в освещенном воздухе и дрожащие в черной воде. Кто-то танцевал босиком на пляже, кто-то купался в темноте, кто-то обнимался на скамейках, кто-то ржал за столиками и звонко чокался бокалами. К этому времени Арсений полностью высосал свою бутылку, но ничего за день не съел, и его ощутимо штормило. Тротуарная плитка под ногами казалась мягкой и зыбкой. Хотелось прилечь где-нибудь в закутке и закрыть глаза, но он тащил себя вдоль ленты простых развлечений, которыми утешали себя люди, пережившие очередной день. Он не надеялся утешить здесь себя, да и не хотел этого, но ему требовалось куда-то пойти, и он пошел сюда. Закончив с Демидом, он не смог поехать домой — был не готов. Дома его ждало еще одно дело, на которое он пока не был настроен. Он заволок себя в один бар, более тихий и укромный, чем остальная окружающая среда, малолюдный и пахнущий добротным алкоголем. Еще один глоток высокоградусного вывернул бы его наизнанку, поэтому он заказал кофе и уселся с ним на жестком стуле, чтобы не расслаблять себя усыпляющим удобным диванчиком. Какая-то брюнетка средних лет с интересом взглянула на него сквозь стекло своего бокала, и он улыбнулся ей. Она улыбнулась ему, и он решил, что она неплоха. Вскоре они сидели рядом за одним столиком, и он активно трепался о чем-то, заученно хлопая ресничками и закатывая глазки, поглаживая кончиком пальца ряд аквамариновых сережек в ухе и томно вздыхая. Она наблюдала за ним, и ее взгляд разгорался. Женщинам постарше нравился его образ смазливого игривого профурсета, но обычно его это мало интересовало, а сейчас он подумал о том, что хорошо было бы поехать к ней домой, а не к себе. — Ты пахнешь весной, — сказала она, слегка наклонившись к его шее. — Живой сиренью. Он подумал о том, что можно было бы поехать вместе к нему, но вскоре кто-то ей позвонил, и она с ним попрощалась, оставив визитку. Он не любил эти противные картонки, и включил телефон, чтобы записать ее номер. Среди множества непрочитанных сообщений он увидел одно от Осика, и его тряхнуло, выбивая опьянение. Осик вернулся. Его сила вернулась, кластер восстановлен, его члены снова со своими способностями. Кира снова без спросу копается в чужих головах. Она влезет в его голову и все узнает… Он снова выключил телефон и, забыв на столике ненужную визитку, выпал из душного бара на речной воздух. Вдоль берега полз разукрашенный огнями прогулочный катерок, с которого по воде разносись звуки вечеринки. На набережной народу стало меньше, и оставшиеся вели себя тише. Час был уже поздним, выдыхающимся. Арсений обнял себя руками и сгорбился, почуяв озноб нервной прохлады. Больше всего ему захотелось броситься к Осику, усесться ему на колени, обнять, вжаться в эту скалистую гору и закрепиться на ней. Но стал бы Осик спасать его снова? Арсений подвел его, не оправдал доверия и дружбы, сломался. Двадцать лет он чувствовал себя самозванцем, а они, люди, решившие назвать себя его семьей, упорно убеждали его, что он на своем месте. Они ошиблись, а он был прав. Некоторые болезни не лечатся, хотя двадцать лет ремиссии — это тоже неплохо. Арсений увидел неподалеку припаркованное такси и поплелся к нему. В машине его снова потянуло в сон, тело отяжелело, мысли склеились. Выпитый ром опять поднялся со дна и зашевелился в организме мутными парами. От крепкого кофе натощак заболел желудок. «Хорошо, что у меня кота нет, — подумал он вялой жеваной извилиной. — А то пришлось бы его куда-то пристраивать. Повезло». В его квартире, которая раньше была их с Демидом общей, висела какая-то особенная, плотная тишина. Как будто она уже очень долго пустовала и отвыкла от любых звуков. Стены казались дальше, потолок — выше, мебель — крупнее. Арсений медленно прошелся по ней, мельком осматривая. Везде был порядок — почти идеальный. Живя в состоянии механизма, Арсений и его поддерживал механически — так было заведено. Среди прочего, их приучали к порядку. Единственным обнаруженным несовершенством была немытая посуда, и Арсений решил помыть ее. Он был спокоен. Не как конструктор-сомнамбула, а как человек, у которого все утряслось, который все решил. Где-то в глубине попискивала жалость к себе, и он мягко отпинывал ее, но от этого она только пищала громче. Он вытер руки о штаны и в очередной раз включил телефон. Ему захотелось, чтобы кто-то позвонил. Последние недели он усиленно скрывался от звонков, которые пытались долбить его, а сейчас они кончились. Он решил, что будет мыть посуду очень медленно, и все это время ждать звонка. Медленно не получилось — тарелок с ложками было до позорного мало. Тогда он решил вытереть пыль и выпить еще кофе. Когда это было завершено, он заметил, что на ногах слишком длинные ногти, и взялся постричь их. Никто не позвонил. Тогда он вышел на балкон, придвинул к слишком высокому прозрачному парапету стул, встал на него и сбросил телефон вниз. Город с дикой высоты вновь выглядел истыканным огнями космосом, ветер вновь рвался свежим теплом. Арсений сел на парапет, перекинув ноги наружу, и попытался глубоко вдохнуть, но грудь пережало. — Хорошо, — прошептал он, снова пнув носком воображаемого башмака жалость к себе, и, вроде бы, на этот раз ему удалось ее заткнуть. Хорошо ему не было, но и плохо тоже. Было ровно, как будто он отделился от всего, что обременяло и глодало его, как будто он сбросил балласт и полетел. И он полетел, отделившись от балкона тоже. Сначала очень быстро, со свистом в ушах, а потом очень медленно, как если бы воздух принял его и перемешал с собой. Вперемешку с воздухом он увидел город таким огромным и перегруженным деталями, каким, наверное, никто никогда его не видел. Города казалось так много, словно Арсений смотрел на него со всех ракурсов одновременно, каждую черту и линию умножая в сотни раз. А потом все схлопнулось в тесное неподвижное ничто.