Виновато солнце

На крыльце дома спала собака. У Ларцева имелся при себе фонарик, и это очень удачно — в кромешной темноте можно было и наступить. Когда он, тихо обойдя ее, повернул ключ в замочной скважине, она проснулась и испуганно вскочила. — Спи дальше, — сказал ей Ларцев, открывая дверь в душное стоячее пространство с запахом пыли и сырости. Собака смотрела на него настороженно, поджав уши и хвост. Судя по окрасу, среди ее предков были немецкие овчарки, но к ним примешался кто-то лохматый и коротколапый, и вышла довольно крупная дворняга, худая, линяющая клочками, со старческими влажными глазами. Ларцев аккуратно протянул ей руку, предлагая понюхать для знакомства, но она не решилась, и он пошел в дом. Вообще-то, собаке здесь неоткуда было взяться. Эта избенка глубоко затеряна где-то в тайге, сильно вдали от всех городов и поселков. Здесь нет ничего похожего на дороги, и попасть сюда можно только через портальный путь. Осик создал домушку очень давно, пожелав иметь такое место, где его не найдут. Если дать ему карту и попросить показать это место хотя бы примерно, он не сможет. Обычные бревна давно бы сгнили в болотистом комарином воздухе, но у Осика необычные бревна. Ларцев пришел сюда за тишиной. После посещения Кармана ему требовалось прополоскаться особо концентрированным покоем, а места спокойнее этого он не знал. Пришлось ждать почти две недели, пока Осик восстановится и вернет миру свои магические удобства, и все это время окружающая жизнь так скребла по его тоске, что хотелось оглохнуть. Кира сказала, что здесь установили мощный дизельный генератор, насосную станцию, водонагреватель и даже кондиционеры, но Ларцеву не хотелось связываться с незнакомыми современными благами. В его время здесь были газовые баллоны для готовки и вода в колодце. Он зажег несколько свечек, найденных в ветхом буфете на кухне, и сел на жесткую тахту, застеленную колючим ковром. Вынул из кармана ветровки шарик размером чуть меньше тех, что для пинг-понга, и небрежно бросил его в угол тахты. Шарик был тяжеленьким, как стальной, белым с сиреневым отливом и жемчужным блеском. Он получился красивым, Ларцев это сразу отметил, хотя ему и было плевать. Цокая когтями по дощатому полу, неуверенно подошла собака. Внимательно взглянув на Ларцева и оценив степень исходящей от него опасности, она понюхала шарик и дернула ушами, задумавшись. Снова понюхала, уже с бо́льшим интересом, лизнула его и коротко заскулила. — Откуда же ты взялась? — спросил ее Ларцев, сонным жестом поправив очки. — Посмотрю, может, тушенка есть. Поочередно заглянув во все кухонные ящики и маленький выключенный холодильник, он нашел несколько банок консервов, коробку перловой крупы и пакетированный чай с чабрецом. «Романтика» — подумал он, взяв в руки перловку. Но вместо запомнившейся ему газовой плиты здесь появилась электрическая варочная панель, и это означало, что осваивать технологии все-таки придется. Пока он возился с хозяйством, собака уснула на тахте, свернувшись мосластым топорщащимся клубком и накрыв шарик большой лапой. Шарик ей понравился, и это сделало его значительно более привлекательным в глазах Ларцева. Перловую кашу с тушенкой поделили поровну. Ларцев не планировал ужинать, но в процессе что-то пробудило в нем аппетит — то ли еловый воздух, то ли его воодушевившаяся компания. Было вкусно, но собака быстро управилась со своей порцией и стала поглядывать на его, и пришлось отдать ей то, с чем он не успел. Чай, заваренный водой из скважины, оказался дивно хорош — и не скажешь, что из пакетика. Насытившись, собака убрела в ночной лес через приоткрытую дверь, а Ларцев снова уселся на тахту и зажал шарик между ладоней. Тот был теплым, и время от времени вздрагивал внутри чем-то похожим на удар сердца. Конечно, не стоило брать его с собой, но ведь Осик попросил. Попросил не как Осик, а как глава кластера, то есть без варианта отказа. Долго держать его в таком виде было нельзя, и Ларцев всерьез думал закрыть его в погребе перед тем, как снять заклинание. Он имел на это моральное право, потому что шел сюда за тишиной, а не за… Он даже не брался гадать, какая именно нервотрепка могла его ждать. Несколько часов назад условную тишину нарушил голос Киры в голове. Ее ментальные вторжения всегда очень четкие, их не спутать с воображением или чем-то таким. Она назвала адрес в столице, куда ему требовалось безотлагательно прибыть, и в ее голосе звучала такая печаль, что больше захотелось прибыть к ней, чем по тому адресу. Дымом он добрался минут за двадцать, и пришлось торчать перед высоткой, задрав голову на верхние этажи. Мимо сновали люди, машины, самокаты, роботы-курьеры, и все это фоновое движение раздражало, как вьющиеся вокруг мухи. «Прыгай уже, чтоб тебя, — мысленно цедил Ларцев, поторапливая незнакомого слюнтяя. — Дневник с секретиками там сжигаешь, что ли?» Когда слюнтяй влез на парапет, Ларцев даже повеселел. Ему не терпелось убраться из слишком оживленного переулка, и не домой, а в куда более приятное место, чем его обшарпанная съемная квартира на побережье, к которой он как-то уныло, безысходно привык. Когда крошечная фигурка на облачной высоте отделилась от балкона, Ларцев дал ей пару секунд насладиться свободным падением, а потом развеял дымом. Вообще-то, можно было развеять сразу, еще до прыжка, но тогда слюнтяй не испытал бы ни с чем не сравнимого чувства необратимости, когда опора потеряна, назад не отмотать, и альтернатив смерти нет. Собрав дым в ладони, Ларцев сформировал из него шарик и удивился его цвету. Он очень редко так делал, не больше десятка раз, и всегда спрессованный дым был цвета дыма — серого, сизого, почти черного, мутно-белесого. Откуда вдруг взялся этот нежно-сиреневый перламутр? Табуны диких лесных комаров наводнили избушку, почти сведя на нет прелесть ночной хвойной свежести. Ларцев хотел плотно закрыть входную дверь и развеять их всех, но подумал о том, что собака может решить вернуться, и оставил дверь приоткрытой. Положив шарик в глиняную вазочку на столе, он закупорился в спальне, развеял тамошних комаров и лег спать. Проснувшись, он ощутил странную тяжесть, придавившую ноги. Это не было неприятным, скорее даже наоборот, но было неожиданным. — А ты быстро осваиваешься, — сообщил он собаке, лежавшей на одеяле и на его ногах. Та не проснулась и не ответила. В спальне висел серый свет раннего пасмурного утра, из приоткрытой двери тянуло прохладным воздухом с запахом дождя. Ларцеву хотелось перевернуться на бок, но сделать это, не потревожив собаку, было нельзя, и он решил просто спать дальше. Лесной дух расслабил его, успокоил и сделал легким. Тело местами чесалось, и он понадеялся, что к тому причастны только комары, а блохи непричастны. Поднялись они ближе к полудню, отдохнувшие и довольные. Дождь к тому времени кончился, но плотные тучи тяжело наваливались на макушки высоченных елей, и было почти по-осеннему зябко. Ларцев заварил себе чай в большой кружке и вышел с ней на крыльцо. От избытка кислорода и благостного безлюдья он был слегка очумелым — какая-то мелкая молчаливая веселость топталась у него внутри, не решаясь вырасти. Он несколько отвык от веселости, и теперь не доверял ей. Ему казалось, что она нарочно усыпляет его бдительность, и в любой момент перекинется во что-то противоположное. Шарик лежал в глиняной конфетнице на столе и выглядел точно так же, как вчера, но, взяв его в руку, Ларцев сразу ощутил изменение. То внутреннее вздрагивание, напоминающее удар сердца, что вечером было редким, теперь сотрясало его почти беспрерывно. Если держать человека спрессованным дымом дольше суток, начнутся необратимые изменения в психике, а этот конкретный человек, судя по его прыжку, и без того психически поврежден, и лучше бы выпустить его поскорее, но тогда от духа лесной затерянности ничего не останется. Ларцев вздохнул. Перебрал в уме несколько порицательных эпитетов в адрес Осика, швырнул шарик в сторону стены, развеял его и вернул естественную форму. Парень был похож на фарфоровую игрушку. Весь светленький, аккуратненький, хорошенький и ужасно хрупкий на вид. Ларцеву даже сделалось стыдно за свой небрежный бросок, но это сразу прошло. Осознав себя в неожиданном месте, кукленок взревел грязнейшей матерщиной и с грохотом перевернул стол. Ларцев зажмурился, ощутив мгновенно хлынувшую в череп головную боль. Те люди, с которыми он раньше проделывал свой фокус, после «освобождения» терялись и затихали, медленно и тяжело переваривая пережитое, а этот собрался слишком быстро, и явно не был благодарен за спасение. Громить дом дальше он не стал, но принялся рьяно долбиться в стену сначала кулаками, потом лбом, потом всем телом. Снова вздохнув, Ларцев без спешки сходил в сарай за ведром, наполнил его ледяной водой из глубин, поставил на место стола и, изловив беснующегося кукленка, погрузил его головой в отрезвляющую среду. Он ожидал борьбы, но кукленок обмяк, будто ведро его устраивало, и, досчитав мысленно до пяти, Ларцев вытянул его из воды за волосы на затылке. Парень рефлекторно хлебнул воздуха и злобным толчком обеих ладоней опрокинул ведро. На полу образовалось студеное озеро. Ларцев выпустил его волосы и вновь неспешно удалился — за тряпкой. Когда он вернулся, парень неподвижно сидел на том же месте, а собака лакала из лужи. — Вытирай, — тихо сказал Ларцев парню, бросив ему тряпку, подхватил с тахты ветровку и вышел на улицу. Мобильной связи здесь, конечно, не было, иначе он бы сразу набрал Осика и потребовал забрать своего больного. Выходить в цивилизацию все равно вскоре пришлось бы — за едой, противоблошиным ошейником и средством от комаров, и Ларцев, не став откладывать, шагнул в тоннель. Он вышел в маленьком городке неподалеку от автобусной остановки и оказался под противным колючим дождем. Набросив капюшон, дошагал до остановки, спрятался под облезлым бетонным навесом и вынул из кармана телефон. — Я не психиатр, — напомнил он Осику, как только тот отозвался. — Ты лучше! — энергично заверил его Осик, тоже не поздоровавшись. — Я отлично помню! Ларцев тоже помнил. Очень давно, когда Осик так плохо справлялся со своей силой, что всюду сеял хаос и смерть, ненавидя себя и стремясь умереть, они скрылись на острове, где разрушать было нечего и убивать некого. Это хорошо помогло обитаемому миру, но мало помогло самому Осику, который не мог избавиться от ненависти и пытался уничтожить свой ключ, но и с ключом не преуспел — во многом потому, что ему с отчаянным упорством мешал Ларцев. Глядя на нынешнего Осика, трудно поверить, что он мог быть так плох, но они оба помнили. «Болван, я же тебя любил», — хотел сказать ему Ларцев, но промолчал. Любил, поэтому тащил, поэтому с успехом. — Придержите лифт! — крикнул кому-то Осик, судя по фоновым звукам, торопливо перемещаясь по многолюдному пространству. — Не звони мне, — категорично обратился он к Ларцеву и сбросил вызов. Ларцев привалился плечом к стенке, махрящейся многослойными драными объявлениями, и замер в образовавшейся тишине. Шумы города пропали — их отодвинуло глубоким внутренним молчанием. Ларцев любил Осика, поэтому всегда пробирался по ухабам его дороги, никуда не сворачивая даже тогда, когда они оказывались на этой дороге не одни. Мать Киры вскоре после рождения дочери раскроила Осику череп кочергой — она была сумасшедшей. В лечебнице она рассказала, что у Осика на затылке появилось второе лицо — лицо дьявола с горящими глазами и звериным оскалом, поэтому она ударила его кочергой. Выйдя из Колыбели в новом теле, Осик впал в черную хандру и отправился искать утешения в тавернах, борделях и притонах, а Ларцев остался с младенцем, потому что больше было некому. Через несколько месяцев беспробудного угара Осик поймал пулю пьяного пирата в порту, снова попал в Колыбель, а оттуда прямиком вернулся домой. Не в тот дом, где жил с матерью Киры, а в тот, где жил с Ларцевым. Все дело в любви. Если любить и не отходить далеко, не отказываться от его ухабов, может быть, он снова вернется? Ларцев отлепился от стены, вышел из-под навеса и осмотрелся. Супермаркет светился яркими призывными красками совсем рядом, и он двинулся туда. Почти не глядя, накидал в тележку упаковок продуктов, в отделе для животных взял большой пакет собачьего корма, ошейник от блох и веселый оранжевый мячик с пищалкой. Представил ту старую, утомленную жизнью собаку бегающей меж деревьев за мячиком, представил старого, утомленного жизнью себя играющим с ней, усмехнулся и положил игрушку на полку. Вместо нее взял капли от ушного клеща и пошел к кассе.