Виновато солнце

Арсений перевернул опрокинутый стол ножками вниз и вытер разлитую воду. Не потому, что его попросили, а потому, что ему было все равно, что делать. Если бы его отвели обратно на балкон и предложили прыгнуть, он бы снова прыгнул. Если бы отвели в парк и посадили на карусель, он бы катался на карусели, пока не снимут. Бешеной злости, которая сокрушила его сразу после осознания того, что в его замысел вмешались, не осталось. Чего-то другого на ее место не пришло. Наступило глухое войлочное отупение, в котором он не был мертвым, но и живым тоже не был. Он повис на границе между одним и другим, чуть-чуть не долетев до земли. Закончив с лужей, он лег на тахту. Год назад на этой тахте лежал Демид, а теперь он уже нигде не лежал. Его нарезали на небольшие куски, растворили до консистенции компота и вылили в унитаз. Закрыв глаза, Арсений представил канализационную трубу — темную и гулкую, поросшую изнутри мерзким скользким налетом, тянущуюся бесконечным извилистым лабиринтом сквозь город, сквозь землю и камни, сквозь стволы деревьев, автомобильные кузова, человеческие мышцы. Этот тоннель трубы его заворожил, захотелось промчать по нему компотом, чуть притормаживая на поворотах и разгоняясь на прямых. Фрагменты зубов, берцовых, бедренных и черепных костей иногда остаются в жиже, из-за своей твердости не растворяясь полностью, но это не проблема, потому что препарат разрушает структуру ДНК, и опознать бы не вышло, даже если бы вдруг нашли. В воображении он летел внутри трубы, став бурлящим неоднородным потоком, неся в себе куски отделившегося от стенок налета и уцелевшие фрагменты зубов и костей, и эта фантазия была приятной до дремотной неги. Но задремать Арсений не успел — вернулся тот серо-черный мужик, что влез в его замысел. Он появился с пакетом из супермаркета, молча прошел на кухню и завозился там, шурша упаковками и постукивая дверцами шкафов. Подвешенное в отупении тело Арсения подняло с тахты и поволокло на звуки. Встав за спиной мужика, он потянул носом, принюхиваясь. Мужик пах туманом, мхом и немного сырой корой. Он был высоченным, хоть и не как Марк, но худощавым, невнушительным. Прямым, как офицеры в императорском карауле, и каким-то расплывчатым, будто Арсений смотрел на него сквозь слезы. — Отнеси в погреб, — сказал мужик, повернувшись к нему и протянув пакет. — Знаешь, где он? Арсений слабо кивнул, взял пакет и понес в погреб. Ему было все равно, куда идти и что делать. На стылой плесневелой глубине он сел на металлическую ступеньку и снова утек в полусон. Пустота из головы расползалась по организму, стирая восприятие собственного тела. Еще немного, и он бы перестал ощущать, где верх, где низ, но из люка повеяло туманом и мхом, и Арсений сцепился с ними, удержав сознание. — Вылезай, — сказал мужик, и Арсений полез. На поверхности все было серо-черным. И тучи, и ели, и дом с сараем, и собака с короткими висячими ушами и пушистым линяющим хвостом. — Как зовут собаку? — спросил Арсений, опускаясь на ступеньку крыльца. Ноги совсем отказывались его держать — все время хотелось сесть или лечь, притянуться к земле. — Конфета, — ответил мужик, усаживаясь рядом. Его тихий голос рассыпался на молекулы и едва долетал до ушей. — Как будто Осик называл, — заметил Арсений с задержкой, потому что молекулы голоса очень легкие и медленные, и он не сразу поймал их. — Не понимаю, как она сюда попала, — добавил мужик. — Как будто подбросили. Арсений медленно лег на досках, оказавшись головой под дверью, а ботинками на хвойном ковре. Сидя он был слишком высоко над землей. — Меня тебе тоже подбросили, видимо? — пробормотал он, засыпая. — Не здесь, — услышал он и вновь закрепился в окружающем воздухе. — Иди спать в дом. Арсений тягуче собрал себя с крыльца и отволок в дом. Внутри все было таким же черно-серым, как снаружи, даже маленькая коллекция кукол в бальных платьях, выставленная на полке холодного камина. Арсений взял одну из кукол, не выбирая, и снова растянулся на тахте, положив ее себе на живот. Мысли вяло вернулись к фрагментам костей в канализации. Они скопились в узком месте трубы, набрали на себя отхожей мякоти и образовали засор. Растворенный Арсений, блуждающий по трубам, застрял в этом комке, и ему не пришлось больше блуждать. В комке он мог отдохнуть. А в камине затрещало, запламенело, разыгралось — мужик решил разжечь его. Запахло сухим древесным теплом, запрыгали рыжие языки на металлических настенных полках и загогулинах светильников. В канализационной трубе досаждающе замельтешило, и Арсений, сбросив куклу на пол, встал и ушел в спальню. Там не мельтешило. Там было почти темно из-за задернутых штор, и от этого полегчало глазам. Почему-то ему не захотелось ложиться на кровать, и он, сдернув одеяло и бросив его на пол у стены, улегся там. Масса костей стала облеплять его, как колония моллюсков, прорастать внутрь, как мицелий, заменять собой его собственные кости. Так было лучше. Одним комком с Демидом было лучше. — Хорошо, — прошептал он и укусил угол одеяла, в которое завернулся. — Вот так. *** Потом был ясный день без дождя и туч, потом блеклый и мутный, но тоже без дождя, потом снова солнечный и с диким ветром, засыпавшим крыльцо слоем хвои. Возможно, на самом деле это был один день, просто погода менялась. Арсений плохо воспринимал время, но отмечал картинку рядом с собой — яркую, бледную, серую. Когда мужик дал ему веник с длинной ручкой и сказал подмести крыльцо, он заметил веник. Он подметал долго, потому что постоянно зависал, застывал без движения, забывая, чем занят, а ветер унялся лишь немного и продолжал сыпать короткие подсохшие иголки на доски и плечи. Мужика звали Валера, и он оказался ничего. Постоянно был где-то возле, ловясь периферическим зрением, но не лез, не пытался общаться, не создавал шумов и колебаний, и в целом не мешал. Это вообще редчайшее человеческое качество — умение не мешать. Арсений подумал об этом ни с того, ни с сего, в момент одного из пробуждений в одеяльном коконе на полу. Впрочем, Валере не обязательно быть человеком. Он мог быть и фантомом вроде Рамиля, только с другим набором функций или вообще без них. Рамиль был постоянно при деле — занимался уборкой, готовкой еды, уходом за садом и прочим подобным, а Валера в основном что-нибудь читал, бродил под деревьями и гладил собаку. Читал он бумажные книги и газеты, пару раз Арсений даже застал его за листанием отрывного календаря с заметками про местные грибы и ягоды. Хотя, без интернета тут выбор и невелик. Арсений мог бы уйти, но он понимал, что попал в эту избушку потому, что так решил Осик, и это его держало. Чем это было — наказанием изоляцией, укрытием от расправы Тихоцкой или чем-то еще — неважно. Осик мог махнуть на него рукой, решив, что он безнадежен, но не махнул, и Арсений мучил себя этой мыслью с тем же смаком, с каким вспоминал, как разрезал тело Демида на куски и заливал их химикатом в выстланной пленкой ванне. От этих мыслей ему навязчиво хотелось пробить себе висок острым углом стола, и он топтался вокруг этого стола, обводя ладонью его края и наглаживая углы до тех пор, пока не появлялся его фантом-нянька. После его появления Арсений уходил в одеяльный кокон, чувствуя себя обессиленным и больным. — Ты не можешь себе помочь или не хочешь? — раз спросил его Валера в спину. Арсений ответил уже в коконе — сам себе, потому что Валера бы его отсюда не услышал. — Не могу, — шепнул он в сгиб локтя, который прижимал к лицу. Его целительская способность со всех сторон нелепая. Во-первых, ее вообще не должно у него быть, потому что она ему не подходит. Во-вторых, она слабая, потому что он слишком мало силы берет от Оси. В-третьих, она неприменима для себя. Он даже уколотый палец себе не исцелит, не то, что мозги. В очередной раз включившись на ветреном крыльце, Арсений заметил, что веника у него в руке нет — выронил. Подбирать веник и продолжать мести он не стал, вместо этого потащился от дома в елки. Ноги заплетались, волоклись, цеплялись за крохотные кочки и застревали в крохотных ямках. Неоднородная гадость, которая носилась по трубам, слилась в его тело, и оно разбухло от нее, отяжелело до невозможности. Зловонная жижа заполнила все его полости, впиталась в органы, в мышцы, скопилась в переносице и пыталась выплеснуться оттуда через глаза, но что-то ей мешало. Арсений полз и полз, а жижа распирала его, и хотелось наделать в себе дыр, чтобы ее слить. У неглубокого глинистого овражка он сел под упавшим деревом, навалившимся своей массой на другие деревья, подобрал с земли сучок и с размаху ткнул себе в руку. Сделать дыру не получилось, и он ткнул снова, сильнее. Сучок сломался. — Дерьмо! — рявкнул он со слезливой злостью и стал царапать предплечье оставшимся обломком ветки. Он быстро разодрал кожу до крови, но жижа не потекла, и легче не стало. Отшвырнув ветку, он лег на землю, скукожился на боку и стал смотреть на плоского коричневого жучка, мечущегося вокруг упавшей шишки. Шишек вокруг было много, жучков мало, а чуть поодаль светилась желтками полянка лисичек. Воздух был таким волшебно-чистым, что не хотелось дышать им — загрязнять его своими канализационными выдохами. Не хотелось показываться на глаза невидимым трещащим птицам. Как хорошо, что Осик не пришел его проведать. Если бы пришел, Арсений спрятался бы от него в погребе, накрывшись мешками из-под картошки. Среди иголок, веток и шишек появились ноги в старомодных ботинках и штанах. Они согнулись корточками, и стало видно черную водолазку, узкие очки без оправы и темно-серый взгляд в сторону. Полуфантомный Валера почти всегда смотрел в сторону, как будто в облике Сени было что-то непристойное, на что смотреть не подобает. — Холодно, — сказал он спокойно. — Ты чувствуешь? Он встал и отошел немного, озираясь, а Арсений вдруг заметил. Откуда-то здесь тянуло морозцем, как из открытого окна зимой, а кое-где белели штрихи тонкого инея. Отвлекшись на это от своей жижи, он поднялся и побрел за Валерой. Пробравшись через заграждение еловых опахал, они вышли к большой луже, покрытой льдом, берега которой были занесены сухим снегом, нисколько не подплавленным окружающим летом. Арсений увидел нечто похожее на вертикальную трещину в воздухе, выходящую из лужи и кривым зигзагом тянущуюся в небо, но он не был уверен, что ее не нарисовал его дурной мозг. Мороз здесь ощущался крепким, обжигающим, и пахло чем-то странным, незнакомым, ни с чем знакомым не сравнимым. Не противно, но как-то беспредметно тревожно, как огромная неизведанная глубина под днищем корабля. — Похоже на прореху, — прокомментировал Валера безучастно. — Пошли. Он развернулся и двинулся обратно, а Сеня вновь поплелся следом. Мороз и странный запах ослабевали с каждым шагом, но какая-то внутренняя тень тревоги оставалась. Это не было страхом — тому, кто готов и настроен умереть в любой момент, чего бояться? Просто неясность, как мистическая рябь на привычном и естественном. Когда они вышли к дому, Конфета встретила их, увлеченно обнюхала штанины и замахала хвостом. Ей понравился странный запах, который они принесли на себе.