Виновато солнце

— Мы же не гангстеры, — буркнул Осик, щелкнув ногтем по карамельке в кармане пиджака, — чтобы устраивать межбандовые разборки. Всякое «око за око» — это не про нас! Он шагал с Тихоцкой через анфиладу залов, старательно укрощая энергию в ногах. Тихоцкая шествовала, словно без пяти минут королева на собственной коронации — величественно, степенно и так медленно, что хотелось уже скакать вокруг нее, забегать вперед и возвращаться. Ее стандартное светлое платье слегка мело пол, а в тугой строгой прическе, подошедшей бы особо зверской учительнице, скупо лоснилась какая-то ерундушка с розовым жемчугом. Вся она казалась скупой, как сухая выцветшая бумага, канцелярской и скучной, хотя выглядела вроде неплохо, благородно, но какой-то своей внутренней бескровностью вызывала ассоциации с соломой и трухой. — Так ведь я не присыла тебе ничьих отрезанных голов в коробках, — ответила она сдержанно и отчужденно. — Всего лишь прошу выдать убийцу двух членов моего кластера. Считаешь мою просьбу несправедливой? Залы, сквозь которые они шли, были один другого сказочнее. Ограненные камни мозаик на стенах перетекали с места на место, меняя изображения, в огромных прозрачных скульптурах порхали тысячи золотых бабочек, рассыпая искрящуюся пыльцу, сквозь витражи сводчатых потолков лился разноцветный свет, в высоких зеркалах мелькали «отражения» изящных танцующих силуэтов. В Кармане не было ничего настоящего, но у этого дворца для маленькой феи все-таки должны иметься свои дизайнеры, и Тихоцкая, конечно, не из их числа. — Мне действительно страшно жаль, что так вышло, Маша, — сказал ей Осик с тяжестью. — Но, кроме самых искренних извинений, ничего от меня не жди. — Проявить участие было бы разумнее и порядочнее с твоей стороны, — ответила она без эмоций. — Когда мы разыщем его сами, непременно вспомним о твоем отказе пойти навстречу. До помпезной двустворчатой двери, украшенной позолоченной художественной ковкой и янтарными орнаментами, оставался всего один зал, и Осик решил, что разговор можно завершить. Они уже почти пришли и, вероятно, слегка опоздали. За дверью их встретило просторное помещение с гладкими стенами, отделанными коричневым мрамором, с большим овальным столом и рядом узких арочных окон, за которыми сонно проплывали крупные пушистые снежинки — такие же иллюзорные, как все остальное здесь. Десяток первородных уже томились в солидных кожаных креслах вокруг стола, и еще парочку предстояло дожидаться. — Эх, — с показушной досадой вздохнул Осик, подходя к тому креслу, что исторически закрепилось за ним. — Снова этот формализм. Хоть раз бы в кафешку какую завалиться, а не тут сидеть! Раскачиваясь на высоченных каблуках, к нему подошла Нафиса — до пародийности вульгарная особа в красной искусственной шубке и пышном блондинистом парике. Манерно помахав ему когтистыми пальцами, она поцеловала воздух у его щеки и, едва не обтирая яркую жирную помаду об его ухо, шепнула: — Разок за жопку ущипну? Он стремительно уселся, укрывая зад от непристойных посягательств. — Опять ты за свое, террористка! — вскричал он с возмущением и укором. — Оставь уже распутный замысел свой! Председатель их могучего кружка — жутковатого вида дедок с очень смуглой кожей, острой седой бородкой и слегка выглядывающим из закрытого рта левым клыком — зыркнул на него до озноба сурово. Нафиса что-то раздосадовано проговорила хриплым прокуренным голосом на родном малайском и ушаталась на свое место за столом напротив Осика. Осик ткнул расположившуюся рядом с ним Машу кулаком в костлявое плечо под длинным шелковым рукавом. — Напомни, когда мы выбрали его председателем? — громким шепотом спросил он, быстро указав подбородком на дедка. — Наверно, он нас напугал этим клычком, вот мы и выбрали. Маша шикнула на него и раздраженно поджала губы. С цивильным поклоном явился Е Чжун в неизменном чосонском наряде, принципиально отвергающий современные шмотки, и Осик, как обычно, залип на его кат, залюбовавшись. До полного состава не хватало только невоспитанного хрена Мореева, известного своим пренебрежительным отношением к их коллективу и всевозможным общественным нормам, который мог и вовсе не прийти. Председатель побарабанил темными узластыми пальцами по столешнице и продолжил выжидающе молчать. О причине сбора Осик догадывался. Их встречи в полном составе проводились редко — раз в несколько лет, а то и десятилетий. Обычно поводом служила какая-то неприятность — магическая, политическая, социальная. Подвижный текучий мир вокруг них периодически подбрасывал что-нибудь — то революцию, то моду, то режим, то скачок прогресса, а они, за исключением одичалого отшельника Мореева, жили в мире, вплетали в него свои кластеры, и друг в друге была их поддержка, их страховочный трос, натянутый между глубиной веков и сегодняшним днем. Особого приятельства никто ни с кем не водил, порой попахивало взаимным недоверием, нездоровым соперничеством, завистью и просто усталостью друг от друга, но их солидарность никуда не девалась, и Осик, в целом, скорее прикидывался, что мероприятие его чем-то не устраивает. Хотя повод был тревожным — неясной природы бреши в границе мира, которые взялись появляться то тут, то там. Они возникали в разных местах планеты без какого-либо заметного порядка, по паре-тройке штук в день — пока не катастрофа, но уже озадачивает. Дырки в границах между мирами — это пропадающие без вести люди, новые, неизвестные медицине инфекции, локальные нарушения законов физики, появление диковинных зверушек, вызывающих переполох и чинящих ущерб. А первородные должны быть гарантом магического равновесия и покоя — так они хотели думать о себе. Мореев вошел, не здороваясь, отодвинул свое кресло от стола подальше, сел на его краешек и уткнулся в чтение какой-то замызганной тетрадки. От его черного подпоясанного балахона, похожего на монашескую рясу, крепко несло тиной и рыбой, а длинная жидкая борода выглядела мокрой и размочаленной, как будто он терся ею об стиральную доску. Заполучив недостающее звено, председатель взял речь — именно ту, которую ожидал Осик. Остальные ожидали того же и слушали вполуха. Нафиса кидала на Осика сальные взгляды и похотливо облизывала губы. Он знал, что она играет, и, когда ей надоест, снимет эту маску вместе с париком и шубой. Востренькая вертлявая бельгийка Анаис нетерпеливо ерзала и чертила ногтем ломаные линии на столешнице. Большой толстый швед по прозвищу Радуга, покрытый татуировками всевозможных веселых цветов, сосредоточенно кивал не в такт словам. Кореец в волнующей шляпе слегка улыбался каким-то своим светлым мыслям. Маша сидела прямо и напряженно, стиснув зубы, как будто у нее под задом кнопка. Интеллигентный благообразный канадец Доминик рассматривал стакан минералки перед собой. С Домиником у Осика когда-то была короткая, но весьма приятная интрижка. Пятерка африканцев в белых одеждах огибала овал стола непрерывной дугой. Они всегда приходили одновременно, словно жили вместе, и всегда в белом. Среди них красовалась несравненная фигуристая Рамла, с которой Осик когда-то стремился замутить интрижку, но не преуспел. Все они были Осику не чужими, хотя никого из них он не назвал бы другом. Первородная шайка — будто представители одного народа — самого малочисленного на Земле, самого экзотичного и чудного. Они вообще не совсем люди, скорее вместилища для своих ключей. Толкнув короткую резкую речь, председатель обвел присутствующих острым взглядом и предложил желающим высказаться. Нафиса с готовностью подняла два пальца. — Женя Гросс уже которую встречу не позволяет мне ущипнуть его за соблазнительный филей, — сообщила она с деловым напором. — Если мы не можем договориться даже в таких мелочах, то что нам здесь обсуждать? Маша шумно нетерпеливо выдохнула и смолчала. Импозантный красавец Доминик набрал в грудь воздуха, готовясь что-то произнести, и вдруг вздернулся над своим креслом, будто насаженный на огромный невидимый бивень. Ключ вылетел из его тела, выбитый из него, как косточка из вишни, с коротким звяком упал на стол и рассыпался кучкой черной металлической пыли. Доминик рухнул обратно в кресло — мертвым полностью, окончательно, потому что ключ из пыли не собрать. Онемевший Осик взглядом жрал эту кучку на мраморе и не мог воспринять произошедшую дичь. Голова стала пустой глухой ямой — ни одна мысль не цеплялась там за голый воздух. Ошеломление оказалось таким абсолютным, что сознание не сразу схватило полную картину. А полная картина была такова: кроме Осика, живыми в своих креслах сидели Тихоцкая, Нафиса и Е Чжун, остальные сидели в них мертвыми. Десять кучек праха, в который рассыпались вырванные из тел и уничтоженные ключи, чернели на столе. — Щиты… — дыхнул Осик почти без звука. — Ставим. Им нечего было опасаться в Кармане. Карман — это их убежище, не доступное ни людям, ни стихиям и оружию мира, ни какой-либо магии извне. Это как домик под одеялом, в котором так хорошо спрятаться в грозу. И теперь они, сильнейшие представители человечества, оказались здесь беззащитными, как цыплята в корзине. Такого не могло произойти даже в наркотическом бреде, но произошло в реальности. Нафиса опрокинула в себя стакан воды, жадно выхлебав половину и столько же вылив себе на подбородок и грудь. Плебейским жестом утерев запястьем рот и размазав по лицу помаду, она тихо и решительно предложила: — Схлопнем Карман вместе с дрянью. Потом создадим новый, ерунда. — Не факт, что это… нечто находится здесь, — аккуратно возразил Е Чжун. — Ударить могли извне. — Нельзя атаковать Карман извне! — сорвалась Нафиса. — Его же не профаны лепили! — Проникнуть в него без приглашения одного из нас тоже нельзя, — резонно напомнил Е Чжун. Осик повернулся к Маше и испугался того, какой бледной и обморочной она была. Он даже пощупал осторожно, поставила ли она себе щит, или ей поплохело настолько, что она не смогла. — Можем пока опечатать Карман, — высказался Осик. — Потом вернемся и разберемся с этой жутью. — Кто сказал, что жуть не сломает нашу печать? — Нафиса сдернула парик и нервно отшвырнула от себя. — Кто сказал, что она не пробьет наши щиты? Откуда нам знать, что она не достанет нас снаружи? Осик встал и придержался за стол, потому что от всей этой несуразицы закружилась голова. Он не ощущал ничего постороннего ни до убийств, ни сейчас — вот, в чем позор. Как они всей толпой умудрились не почувствовать чужое магическое присутствие? — Что ни сделай, все дерьмо, — пробормотал он. — Предлагаю разойтись и подышать. В панике и растерянности мы проблему не решим. Он посмотрел на Тихоцкую, обмякшую, взмокшую и дрожащую в кресле, и едва не хватающуюся за сердце. Ее жалкий вид обескураживал почти так же, как неведомая неуловимая магия, знающая, как, куда и когда бить. — Почему погибли не все? — отрешенно задал Е Чжун риторический вопрос. — По какому принципу эта сила выбрала тех, кого оставить в живых? — Женя, — Тихоцкая протянула к Осику вялую ледяную руку. — Проводи меня домой, пожалуйста. Мне нехорошо. Осик помог ей подняться и жестом предложил остальным убраться вместе с ними. Те, не став сопротивляться, убрались. Поставили печать, чтобы ничто не вышло и не вошло — жалкие полумеры, но это лучше, чем гоняться по Карману за чем-то, что не можешь воспринять ни органами чувств, ни силой первородного мага. Пообещали друг другу и себе вернуться за телами, ответами и решением. О причине, по которой собирались, забыли напрочь — стало не до того. *** Желтая пижама, подумать только. Фланелевая, клетчатая. Тимчик-ручеек валялся на разобранной кровати, обложенный подушками, лохматый, сонный, с телефоном в руке. В желтой пижаме. Осик замер на пороге спальни, вцепился зрением. Тим еще ни разу не ночевал в его постели, а сейчас как будто вознамерился. — Что? Не надо было?.. Тим отбросил телефон, слегка переполошившись. Улыбка на его ясном лице играла, как солнечные зайчики на подоконнике дачи в первое утро лета, и он будто бы немного стеснялся ее, сомневался в ее уместности. Осик вернулся домой поздно — пока в Кармане прошло всего ничего, в мире наступила ночь. Он не знал, что его ждут в пижаме, греют его постель. Не ожидал, что его с порога ослепят солнечными зайчиками. Он еще не рассказал Тиму о том, что случилось с Демидом. О том, что его самого сегодня чудом не убили, рассказать тоже следовало, чтобы Тим не узнал об этом от других. Как обсуждать такое с ним? Заменять его зайчиков чем-то совсем непохожим, портить, затемнять. Осик стянул пиджак и бросил на спинку стула. Хотелось встать под горячий-горячий душ и стоять там, пока не размягчится этот каменный столб напряжения, протянувшийся вдоль позвоночника. Осик чувствовал себя не собой. Это напряжение, замешанное на внезапной уязвимости и глубокой ответственности претило ему. Тимчик рядом с ним сейчас — дополнительная тяжесть. Нафиса в Кармане говорила дело — никаких гарантий, что та дрянь не пробьет их щиты. По какой-то причине она не задела четверых из четырнадцати, и тогда они все были без щитов. Никто не проверял их защиту, рассчитанную на известную кластерную магию. То, что за пределами известного, пределов не имеет. — Осик, что такое? Тим вырос перед ним неожиданно, без переходов, и он понял, что отключился, накрытый своими тяжкими думами. Улыбка Тима соскользнула, теперь вместо зайчиков по лицу мелькали тени. Осик мягко привлек его к себе, обнял, погладил спину. Теплое чуткое тело в местах его касаний мурлыкало и растекалось. Надо спровадить его подальше до тех пор, пока проблема не будет решена. Последнее, чего Осик бы хотел — чтобы Тим увидел его вздернутым громадным невидимым бивнем, с кучкой рассыпавшегося ключа под ногами. Может, маме его позвонить? Осик тревожно усмехнулся в шелковистый вихрастый висок. Такие, как Тим — это ответственность, чтоб ее. Осторожное балансирование между не оскорбить и не навредить. Скрывать от него дерьмище — это крепкий такой перевес в сторону «оскорбить». Вываливать на него дерьмище — это явное «навредить». Но сообщать сейчас о Демиде никак нельзя — из Осика пока не выйдет нормальной поддержки, да и не изменит это ничего. Чуть позже, как только в истории с бивнями немного посветлеет. — Ты твердый, как копыто, — Тим слегка отпрянул и заглянул в глаза встревожено, непонимающе. — Почему? Осик улыбнулся ему, надеясь, что вышло не слишком искусственно. — Тимчик, ложись спать, я попозже приду, — сказал он, нагнав в тон столько непринужденности, сколько смог. — Дела кое-какие остались. Взгляд Тима стал задумчивым, но вроде без тревоги или досады, а через несколько секунд вновь сделался прозрачным и доверчивым. — Ладно, — просто ответил он и мило чмокнул Осика в угол губ. — Если захочешь разбудить меня, когда вернешься — разбуди. Осик нашел Киру в ее любимой фиолетовой гостиной. Она сидела на диване с пустой кофейной чашкой в руке и выглядела такой уставшей, как будто целый день занималась высшей математикой. — Есть что-нибудь? — спросил Осик, забирая у нее чашку. Она покачала головой. — Одна из брешей затянулась, больше ничего, на что можно обратить внимание. Кира получала только ту информацию, которой владел кто-то из людей. Держал ее в голове, когда-либо записал на бумажке, запостил в интернете и забыл — неважно. Если событие произошло где-то в пустыне, где никто его не заметил, ей о нем не узнать. Вероятно, какой-то маг наблюдал за одной конкретной брешью и обнаружил, что она затянулась. Это могло означать, что другие тоже пропали, а могло и не означать. — Печалюшка, что ты не влезаешь в головы первородных, — пробормотал Осик задумчиво и пнул под стул маленькую пластиковую бутылку из-под воды, почему-то валяющуюся на полу. Вернувшись в Пустошь, он восстановил дом, а Рамиля пока не восстановил — это более трудозатратно. При Рамиле, конечно, бутылки бы на полу не валялись. Весь облик Киры стал тяжелым и токсичным, как расплавленный свинец. Она очень не любила, когда ей указывали на ее слабости — в особенности те, которые ее саму больше всего бесили. — Позови Лера, — быстро сказал ей Осик, выковыривая ногой бутылку из-под стула, чтобы повторить свой гол с более дальнего расстояния. — Пусть прямо сейчас придет. Кира приняла глубоко отрешенный вид, означающий, что вниманием она не здесь. Вскоре воздух под потолком чуть сгустился и образовал потоки, тянущиеся параллельно друг другу, сливающиеся и разделяющиеся, завихряющиеся в углах. Если не приглядываться к потолку, этого не заметишь, но Осик ждал и приглядывался. Потоки уплотнялись и темнели, проходя путь от прозрачного к сизому, стекались в густой занавес у стены, из которого в итоге собрался Лер. — Я думал, ты подсунул мне питомца, чтобы я его пас, — сказал он тускло. — Побудет немного на вольном выпасе, — отозвался Осик резковато, почти перебив. — Мне нужно, чтобы ты покружил у первородных, посмотрел, чем они там заняты. Лер стоял от него максимально далеко, к стене вплотную, и смотрел в сторону. Он казался затаившимся и прислушивающимся к чему-то — как всегда, когда нервничал. — Не у всех, — мрачно хохотнул Осик. — Их только трое. Скорее всего, они тебя засекут, так что будь внимательней. Начни с Тихоцкой. Когда Лер, ушибленный пересказом произошедшего в Кармане, разлетелся и исчез, Осик подобрал с пола свою футбольную бутылку и отнес в мусорную корзину, спрятанную в узкой нише. — Может, во мне говорит первородное высокомерие, — ухмыльнулся он со злостью, — но мне проще поверить, что кто-то из нас впустил неведомую гадость в Карман, чем в то, что посторонняя магия сама туда пробилась. Кира повернулась к нему очень медленно, как будто опасалась увидеть на его месте чудовище. То, что он говорил, действительно было чудовищным, так что он ее понимал. — Подозреваешь Тихоцкую? — спросила Кира одними губами. Произнести это четко и громко было бы пугающим, как в лицо обматерить демона. Осик улыбнулся, игриво пожав плечами, чтобы чуть разрядить сгустившуюся в комнате грозовую тучу. — Если ошибаюсь, так же заочно извинюсь перед ней.