Виновато солнце

Внизу все было другим. Необычным, неестественным, невероятным, как фантасмагория и сон. Города были огромными, твердокаменными, угловатыми, тянущимися ввысь. Разлинованными дорогами, опутанными черными веревками, облепленными яркими картинками, забитыми мчащимися гладкими железками. Между городами тоже тянулись веревки и мчались железки, а еще по тонким параллельным линиям носились длинные жуткие монстры из металла и грохота, а у летательных аппаратов была такая скорость, что их невыносимо страшный гул за ними не успевал. В мире кворха что-то подобное пытались создавать только мадары, кичащиеся своими технологиями и считающие себя самым развитым видом. Но их города и аппараты теперь, в сравнении с этими, казались кворху наивными поделками. Как же скучал он по тем поделкам, как тосковал! По глупым напыщенным мадарам, которых всегда презирал и над которыми насмехался. Его тоска была ужаснее длинных монстров, носящихся по линиям, ужаснее кромсающих воздух рукотворных комет, оставляющих после себя прямые хвосты ядовитых облаков. Он не понимал, почему крылья несут его, почему их не ломает тяжестью того горя, что переполняло его и лишало сил. Здешние люди не почитали огненного кворха. С одной стороны, это естественно, ведь в их мире кворхов просто не было, с другой — так дико оказалось столкнуться с вопиющим неуважением. Человек напал на него, спутал, таскал его по воздуху и по земле. Его, привыкшего к обожествлению. Те люди, к которым он привык, падали ниц, завидев его в небе, тянули к нему руки в мольбах о благословении, мечтали принять его в свое тело хотя бы ненадолго, на один полет. А здесь его потаскали по земле. Подобного унижения кворх не испытывал даже на том совете, где было принято решение о его изгнании. То унижение, что обрушилось на него теперь, он даже не мог пока ощутить в полной мере, и понимал, что оно будет доходить постепенно, расправляясь в нем, раня сильнее и сильнее, занимая новые и новые его уголки. Им с его ошибочным Продолжением, наконец, начал удаваться симбиоз. В том подобии сражения они действовали вместе, хотели одного и того же — заставить душегуба заплатить за свое преступление, и на несколько мгновений кворх даже забыл, что он не дома, но потом произошло то немыслимое, что он никак не мог полностью принять, и его юнец умолк, отказавшись взаимодействовать с этой жестокой жизнью. У кворха не было здесь места, куда он мог бы полететь, поэтому он просто летел, никуда. Смотрел на квадраты полей под собой, на нитки рек и пятна озер, на неровные лепешки городов, а, перенастроив зрение на близь, ошеломлялся деталями. Ошеломительнее всего прочего оказались мадары. Он увидел их на краю огромного поля молодой кукурузы, еще выглядящего сочным лугом. Их было двое, они топтались по земле своими тонкими ножками, напоминающими высокие сваи, держащие куцые домики. Их головы, похожие на большие голубоватые грибы с округлыми шляпками, склонились в подобострастии, когда он бросился к ним и приземлился рядом. Те дерзкие самоуверенные мадары, к которым он привык, не склонялись перед ним, они смотрели алчно и хватко, словно стараясь сообразить, как им использовать кворха в своих неумеренных интересах, а эти казались готовыми льнуть к пыли в его тени, но… тоже надеялись его использовать. Они не понимали, как попали сюда, и не знали, как выбраться. Они жаждали от него того же, чего он жаждал от них — помощи в возвращении домой. Им пришлось расстаться ни с чем, разочарованными друг другом. Он полетел дальше, омываемый еще более сгустившейся тоской. Его тело не болело, несмотря на проигранную битву — оно достаточно упругое и текучее, чтобы не получать значительных повреждений от ударов, но дух болел вдвойне — и за себя, и за своего юнца, не сумевшего отомстить за брата. Кворхи слабо представляли себе родственные связи, потому что сами не имели их, но они жили тесными группами, знали дружбу и привязанность. Кворх сочувствовал своему Продолжению и желал наказать его обидчиков, хотя желал не так страстно, конечно, как покинуть этот неправильный шумный мир. Неподалеку от невероятного города, своими ажурными белыми башнями пронзающего облака, он увидел очень красивый дом, окруженный пышным тенистым парком. Этот дом был невысок, всего в два этажа, а его форма с высоты полета напоминала снежинку. Центр «снежинки» венчался золоченым шпилем, торжественно горящим на солнце. Кворх полетел на это сияние, оно его притянуло, как огонь маяка. Вблизи дом выглядел искусно вырезанной из айсберга фигурой, а его широкие окна манили тайной, как недра сказочного ларца. И тем кошмарнее было чудовище, опутавшее его своими червеподобными щупальцами. Тела чудовища кворх не видел, а щупальца с длинными саблями когтей на концах ползали по стенам и крыше, ныряли в открытые окна, скользя и сокращаясь бледной оболочкой, как будто перекатывая комки внутри себя, и издавая невыносимо омерзительный звук кишащих личинок. От этого зрелища и этого звука у кворха свело живот, и он захотел скорее улететь подальше, но его отвлекло кое-что странное: люди, ходящие по парку и виднеющиеся в окнах, совершенно не обращали внимания на эту жуткую мерзость, словно вовсе не замечали ее. Словно она была для них естественна, или же ее вообще не было, а он, кворх, видел и слышал галлюцинацию. Переборов себя, он облетел дом по кругу, присматриваясь к монстру и пытаясь оценить его реальность, и заметил в одном из распахнутых окон человеческую женщину, заметившую его. Она лежала на такой большой кровати, на какой легко поместилось бы десять таких женщин, почти теряясь в бесчисленных подушках и пышном одеяле. Приподняв голову, она позвала его слабым взмахом руки, и он почему-то откликнулся на зов. Она показалась ему больной, и он предположил, что она болеет из-за спрута, захватившего ее дом — может, потому он и откликнулся на зов. Он приземлился на кровать, но тут вошел слуга с чайным подносом и, впечатленный видом внезапного кворха, с пронзительным звоном выронил его. Кворх, перепуганный неожиданностью и звоном, безотчетно скрылся, а Тим вскочил с кровати, сконфуженный донельзя. Женщина жестом отпустила слугу и с натугой села. — Здрасте, — буркнул ей Тим, пятясь к окну, через которое вошел, но через которое ему теперь было затруднительно выйти со второго этажа. — День добрый, — ответила женщина сухо и надменно, но без неприязни. — Ты мальчик Жени? Он никак не уймется, посылая ко мне шпионов. — Меня никто не посылал, — отбрыкнулся Тим, слегка уколотый «мальчиком», но в глубине души порадованный тем, что его не назвали «новым», «очередным», или как-то так. — Хорошо, — согласилась с ним женщина. — Выпьешь со мной чаю? Сейчас принесут другой. Она медленно, с усилием скверно себя чувствующего человека, но с какой-то дивной грацией особы благородных кровей поднялась с постели и перебралась за маленький круглый стол, застеленный старомодной тяжелой скатертью. Скатерть была расшита золотыми нитями, как и ее халат (или пеньюар, трудно разобрать). Тим не хотел чай, и тем более с ней, но из вежливости уселся за стол. — Я вспоминаю одну нелепость, — сказала женщина, тараня его застывшим бледно-голубым взглядом. — Когда его обвинили в измене на основании каких-то смешных пустяков, я была готова исполнить его казнь, уничтожив ключ, будь таковой воля императора. Теперь, когда большинство первородных мертвы, я осознаю, что он несоизмеримо важнее какого-то истеричного параноика в венце. Которому изменники видятся даже в комарах, кусающих не его, а соседа. Я не уверена, что заносчивость позволит мне должным образом извиниться перед ним, поэтому, даже если это уже неважно и забыто, передай ему, пожалуйста, мои глубокие сожаления. Тихоцкая — понял Тим. Та самая, которую Осик по-простому называл Машей, а вся страна благоговейно побаивалась и, на всякий случай, не называла всуе никак. Во рту пересохло, и чая захотелось, как никогда. — Хорошо, — кашлянул Тим встревоженным шершавым горлом. — Передам. Но… что значит «большинство первородных мертвы»? Вопрос дошел до него с опозданием и тут же прихлопнул острой злой обидой. О Демиде и его паршивом убийце, отсиживающимся в лесу, Тим узнал, случайно подслушав разговор Осика с Кирой, а о неком треше с первородными он не подслушал, и сволочь Осик, конечно, ему не сообщил. Потому что зачем сообщать важное своему «мальчику»? — Он ко мне относится, как к хомячку! — рявкнул Тим, забывшись. — Так докажи, что ты не хомячок, — невозмутимо порекомендовала Тихоцкая. Тим сконфуженно провис плечами, помянув недобрым словом кворха, который приволок его сюда. Чай не несли, и он уже хотел вызваться принести его самому и под этим предлогом сбежать. Беспомощно оглядевшись, он сообразил, что никаких огромных червей в комнате нет, хотя с улицы он точно видел, что два червя тянулись в это окно. То ли у кворха глюки, то ли он видит и слышит то, что не улавливают человеческие органы чувств. В высоченную резную дверь деликатно постучали, и вместо прежнего слуги вошел усатый дядька почтенного вида, похожий на какого-нибудь члена палаты лордов из английского сериала. — Мария Федоровна, — сказал он нервно-подмороженным языком, замерев в полупоклоне у порога. — Мы получили пренеприятнейшее известие. Господин Пак Е Чжун погиб при попытке пересечения границы мира. Тем же образом, что прочие жертвы — некая незримая сила выбила ключ из его тела и уничтожила его. Тихоцкая зажмурилась, как будто пережидая порыв ветра, метнувший колючую пыль ей в лицо. В этот момент она показалась Тиму очень старой, прямо-таки реликтовой, хотя ее кожа была гладкой, а волосы без седины. А еще она казалась тяжелой, как если бы весила гораздо больше, чем положено весить человеку ее тщедушных габаритов. Если бы она была сделана не из того, из чего сделано человеческое тело, а из какого-то материала вроде иридия. — Хомячок, — пробормотала она, открыв холодные тусклые глаза. — Я думаю, что нет ничего глупее, чем тратить время на обиды. Если люди нужны друг другу, они перетрут и забудут все обиды, но потраченное время им никто не возместит. Тим резко обернулся на дядьку из палаты лордов, засмущавшись, что тот слушает, но дядьки уже не было в дверях. Тихоцкая бледно улыбнулась Тиму. — Вот так проживешь тысячу лет и вдруг обнаружишь, что времени мало, — грустно заметила она с той же улыбкой. — Не сиди со мной, лети к нему. И скажи, чтобы не пытался уйти из мира. Тим вскочил. Его обида никуда не делась, конечно, она только усилилась. По ней вдарило злостью, как тряпкой по красным углям, выбив беспорядочные искры. Осик утаил от него какое-то большое дерьмо, и нужно было срочно с него это дерьмо стребовать. *** На подлете к дому Осика кворх врезался в невидимую преграду и упал на землю. От неожиданности и перепуга снова скрылся, оставив Тима сидеть на траве с разбитым носом, наливающимися синяками по телу и взбурлившей едкой субстанцией внутри, которая жгла и кусала его, сокращала мышцы, вызывая верещащее желание сокрушить что-нибудь, разнести и размазать. Вокруг ничего не было, кроме слегка запущенной без Рамиля зелени. Даже камня, который можно было бы со всей дури грохнуть об грунт, не нашлось. Тим, оскалившись, опрокинулся на спину и уставился мокрыми злыми глазами в высокое ясное небо. — Приложи к переносице, — тихо предложили ему, усевшись рядом. — Чтобы кровь быстрее остановилась. Осик протягивал ему маленькую упаковку замороженной стручковой фасоли. — Фасоль, — простонал Тим с бессилием. Кровь, льющая из носа, начала сворачиваться и щекотать длинными сгустками внутри. — Она ненастоящая, — пояснил Осик и приложил Тиму противный холод сам. — Я не умею создавать живое или съедобное. Только предметы, явления и осязаемые иллюзии. — И невидимые стены, чтобы об них расшибались кворхи! — агрессивно добавил Тим и рывком сел, отбросив от своего лица ледяной пакет. Осик сразу протянул ему большой носовой платок с солнышками и одуванчиками. Он молчал, понуро опустив голову, выглядя виноватым, несчастным и каким-то странно уязвимым, и желание Тима втащить ему истончалось и рассасывалось с каждой секундой. — Эта стена — для защиты? От чего? — Тим постарался спросить спокойно, не разводя скандал. Он очень не любил скандалы, нервничал в них, всякий раз долго не мог успокоиться и забыть, перестать прокручивать и сокрушаться. Демид мертв, а Осик в опасности. Скандал не изменит ни одного, ни другого. Он не изменит и того, что Тим сам виноват в смерти Демида, ведь, не попади Осик тогда в Колыбель, не лишись его кластер силы, они бы этого пиздеца не допустили. Кира бы выловила в больных мозгах уебка больные уебские замыслы, и его бы просто заперли если не в дурке, то в глухой мягкой спальне. Осик молчал, и его молчание казалось густым, как будто слова в нем толпились, но Тим просто не мог их слышать, как не мог видеть его защитное ограждение. — Кстати, когда мы познакомились, у тебя тоже была залитая кровью моська, — бестолково вспомнил Осик. — Тебе не идет. Тим продавил матюк сквозь зубы, вытирая лицо платком. От крови в носоглотке и желудке его затошнило. — Я случайно встретился с твоей Машей, — поведал он резко. — У нее громадный осьминог на доме, а еще она чахлая, как бабка, готовая преставиться. А ее кластер перед ней кланяется и называет по имени-отчеству, а не как у тебя. И она сказала, что почти все первородные уже преставились. Ты тоже… планируешь? Хотя не говори, зачем?! Я ж глупенький котеночек, мне знать ни к чему! Осик сжал пучок травы в кулаке, и его лицо стало похожим на кулак. Тим машинально отшатнулся, и лицо Осика моментально смягчилось, вновь сделавшись несчастным. — Прости, Ручеек, — бормотнул он, глядя в землю. — Мне плохо дается серьезное, я — ссыкливый распиздяй. Нам, доисторическим, в силу некоторых бюрократических обстоятельств иногда приходится менять имена и документы. Я даже этого не умею! Кира таскала меня по коридорам и кабинетам, чтоб я не потерялся и не сбежал. Ну, знаешь, загс, налоговая, пенсионный… Тим ахнул. Точно так же его самого по всяким инстанциям таскал Демид, потому что самому ему это слишком сложно и страшно. Все-таки они с Осиком нашли друг друга… — Да ты врешь! — вскричал Тим, сообразив. — Какой тебе, сука ты первородная, пенсионный?! Нахрена?! — Он отшвырнул платок, снова опрокинулся на спину и нервически, без веселья захохотал. — Осик, я тебя люблю, но ты так бесишь! — Ну, маленько вру, — пришибленно признался Осик и аккуратно потянул его за руку. — Вставай, пойдем в дом. Я этот купол не для того возвел, чтобы снаружи торчать. Тим вяло, бессильно поднялся и поплелся за ним. Вместе они прошли сквозь невидимую стену беспрепятственно, как будто ее не было. Рука Осика была горячей, какой-то налитой, пульсирующей жаром, и вроде бы даже чуть покалывала кожу бегающим игольчатым током. Тим резко остановился, и Осик остановился тоже. — Что с тобой? — спросил Тим обреченно, уже не надеясь на нормальный здоровый ответ. — Тебя как будто распирает что-то… — Однозначно распирает, — сразу признал Осик глухим нутряным голосом. — Мне с тобой хорошо, Ручеек, но кое-чего не хватает. Сейчас ты набросишься на меня еще и за этот секретище. И будешь прав, чего уж там. Что-то в Тиме вздрогнуло тревогой и внезапным стыдом. Ничего не зная о сложностях Осика, он вдруг нутром догадался, чего именно тому не хватало. Их сексуальные взаимодействия радовали обоих, но до сих пор обходилось без проникновения, которого Тим избегал, потому что тело его помнило боль, ужас и отвращение с Аквилоном, а Осик не настаивал, хотя, наверное, хотел. Может быть, хотел сильнее, чем просто возбужденный человек, стремящийся к удовольствию. — Я ущербный немножко, — тихо-тихо пробормотал Осик, прижав Тима к себе и уткнувшись лицом ему в шею под ухом. — У первородных два тела, Лер тебе рассказывал, помнишь? Физическое получает силу от реального, ловит поток. У меня то ли поток слишком мощный, то ли реальное тело слишком близко, то ли физическое слишком хилое. В общем, меня захлестывает. Излишки я должен сбрасывать через секс. Это звучит, как сюжет порнухи, но как уж есть! Мне нужно сливать избыток в мага или магическое существо. Иначе… Стоград. Катастрофа. И сейчас я не вру. Его гранитный стояк, упирающийся в Тима, будто бы подтверждал его честность. Но еще меньше, чем впускать член в себя, Тиму хотелось впускать его в себя ради предотвращения катастрофы. — Блять! — только и ответил Тим, вывернулся из объятий и помчался к дому, добавляя себе скорости крыльями, не позволяя догнать. Пуховые шарики отцветших одуванчиков вспыхивали и сгорали вблизи его шагов.