Виновато солнце

Горячая ванна должна была помочь расслабиться. Она и помогла — Тим больше не бесился, и даже некоторые из противных и тоскливых мыслей ушли из головы. Вода была без пены и прочей соли — Тим не любил всякие парфюмерные запахи, они казались ему душными и ненужными. Режим джакузи он не включал, и просто лежал в уединенном покое и тишине. На запотевшем зеркале проступили контуры нарисованной там раньше щекастой мордочки с ушами-лопухами и торчащими спиралями кудрей. Длинное окно, тянущееся под потолком во всю стену, тоже запотело. Точно такое же окно, как то, через которое Тим увидел тучи после исчезновения пузыря в доме Аквилона. Вернее, то же самое окно, потому что дом Аквилона был недоделанной копией этого, как будто его проекцией. С этой мыслью Тиму захотелось вылезти из воды и свалить подальше, но он удержался. Сделал глубокий вдох и погрузился с головой. Ванна была огромной — такой, что можно вытянуться на дне во весь рост и раскинуть по сторонам руки, не задев борта. Наверняка, у Аквилона такая тоже имелась, но тогда Тим ее не заметил. Когда он вынырнул, Осик сидел на бортике и глядел на него неотрывно и внимательно. Он не улыбался и не говорил никакой ерунды, которую любил говорить, и это не понравилось Тиму. Тим согнул ноги, подтянув их к себе, и попытался рассмотреть в Осике какую-то деталь, подтверждающую, что он настоящий. — У меня здесь карпы жили, — сообщил Осик с тем же сосредоточенным взором, но своим нормальным легким тоном. — Видел, что тогда с прудом стало? Вода столбом в небо — долбанные аномалии. Выжившие рыбы поселились в ваннах — Марк их сачком ловил и таскал. Я, конечно, мог бы сварганить им нормальный водоем, но меня накрыли верховные обязанности и проблемы недотраха, было не до того, а потом случился кворх. Но мы нормально помыли после рыб, если что. Тим заметил, что окно под потолком уже вовсе не так противно, и несмело улыбнулся. Осик настоящий, конечно. Во время их славных каникул в Колыбели не было ни секунды сомнений в этом, с чего бы засорять себе этим голову теперь? Тим слишком нервный, он слишком цепляется за свои переживания, слишком мусолит проблемы. Может быть, вместо того, чтобы валяться в ванне, следовало накатить водки? Осик пересел ближе, нависнув над ним, коснувшись своим запахом. Запах Осика — это что-то темное и живое одновременно, что-то крепкое, как многовековой дуб, и при этом подвижное, игривое и поразительно близкое. Что-то, от чего волоски на теле встают дыбом, в груди горячеет, а сердце заполошно несется, не разбирая дороги, не помня, куда и откуда, не гадая, зачем. Тим потянулся к Осику и получил поцелуй — долгий, бездонный, похожий на воронку света, пронзающую зимнее ночное небо. Дальше, за светом, Осик уже сидел с Тимом в ванне — голый, хотя пришел сюда в штанах. Его упругое жилистое тело было жарким и заряженным, и его вдруг стало мало, как будто Тим получил только краешек, а не все целиком. — Осик… — пробормотал Тим из световой воронки, утянувшей его в ночное небо, наглаживая ладонями твердую мокрую спину, натираясь носом о щеку, о скулу, о короткие жесткие волосы на виске. Перед глазами дергались вспышки, каждое моргание было похожим на нырок из реальности в сюр и обратно. Вода в ванне перестала ощущаться горячей — то ли остыла, то ли уступила жару их тел. Осик, оседлавший бедра Тима, не казался тяжелым, но казался бесконечным, загородившим собой не только внешний мир, но и разум. — Какого хрена ты делаешь?.. — задушенный волнением, выдавил Тим и рефлекторно поддержал его за талию. — Эксперимент, — опьяневшим смешком ответил ему Осик. — Сойдет ли вода за смазку. — Сделав попытку насадиться, он рьяно вцепился Тиму в плечи и зашипел. — Не, не сойдет… Вода в ванне стала густым скользким гелем, и Тим едва не уехал на заднице, но нащупал ею некий баланс и помог себе рукой, схватившейся за бортик. — Другое дело… — пропел выдохом Осик, надев себя на Тима одним плавным движением и замерев, привыкая. — Твою ж в ебенищу мать… — прохрипел Тим, захлебнувшийся ощущениями. Та тесная глубина, что затянула его в себя, показалась всепоглощающей, как безумие революции. — Оох… Двумя руками Осик схватился за борта за его плечами, и это закрепило их в ванне смазки надежнее, хотя и не стопроцентно. — Вечно у меня все через край, — засмеялся Осик из облака дурмана и вернул воду. Двигаться в геле не получалось никак — колени разъезжались. Тим не смог ни согласиться с ним, ни поспорить — его разнесло ощущениями. Удовольствие, которого он не знал, о котором даже не фантазировал, взорвало не только тревоги и печали, но и радости, и надежды. Ничего не осталось, кроме кайфа и любви, растущих и раздувающихся с каждым движением Осика, с каждым его надсадным выдохом, с каждой каплей пота, скатившейся с виска. Тим зарычал, сокрушенный щедростью тесноты, смытый даром, сделавшийся вдруг таким большим, таким… достойным. Осик любил его — сейчас это стало несомненным, стало единственной истиной. Даже в собственном имени Тим не был настолько уверен, как в этом. Его счастье выплеснулось в тесноту, выплеснулось в атмосферу, и в концентрате счастья финальный стон Осика прозвучал клятвой в любви и обещанием вечности. — В следующий раз на мягком, — сыто усмехнулся Осик, слезая с бедер Тима и укладываясь спиной на покатый борт. — На коленках синяки останутся всенепременно. Тиму мучительно захотелось расцеловать его коленки, но сил шевельнуться не нашлось, и он решил, что это тоже в следующий раз. *** — У кворхов в преддверии периода размножения гормональный фон меняется так, что они видят сексуальное возбуждение особей других видов ярко-розовым свечением в стратегических местах тела, — сообщил Осик, бережно вытирая Тиму спину пушистым полотенцем. — Для чего это нужно — неясно, ведь кворшье размножение никак не связано с сексом. Может, это какой-то рудимент — я так и не выяснил. — Они сами не знают, — улыбнулся в ответ Тим и поднял руки, подставляя бока для вытирания. — У них с наукой вообще чахло. А твою книгу про них я бы почитал! Осик, проигнорировав предоставленные ему бока, набросил полотенце Тиму на голову и намотал на ней некую бесформенную кучу. — Вряд ли она есть в интернете, — хмыкнул он. — Но, наверное, я смог бы раздобыть музейно-дорогостоящую бумажную. Правда, она на немецком. Раньше он был мне ближе. Тим резко развернулся к нему, сбросив влажный махровый ком с головы под ноги. — Хочу! — развеселившись, сообщил он. — Чтобы ты ее раздобыл и почитал мне вслух. Вот прям хочу, и все! — Принял-запомнил, — подхватил его тон Осик, приобнимая одной рукой. — Тебя это заводит, да? Моя, так сказать, историчность. — А кого б не заводила? — легко подтвердил Тим и затрепетал мурашками, когда ладонь Осика поплыла вдоль его позвоночника вниз. Доплыв до задницы, ладонь с чувством огладила ее, нырнула ребром в расщелину и так замерла. Кровь ударила в лицо, и Тим быстро спрятал его, зардевшееся, на голом плече Осика. Они стояли в спальне, еще мокрые после ванны, еще горячие. Возбуждение Осика не светилось розовым, но отсутствие подсветки не делало его менее очевидным. — Ну, блин!.. — беспокойно встрепенулся Тим, когда ладонь выбралась из щели, но оставшийся там средний палец с мягким давлением погладил вход. Тот сразу напрягся и сжался как-то особенно плотно, упрямо. — Эй, я тебе зачем пример подал?! — с шутливым, но уже не смеющимся возмущением спросил Осик. — Не сработало, что ли? Тим подергал коленками в тревоге. — А нельзя как-то по-другому? — пробормотал он в плечо. — Ну, сбросить твои излишки?.. — Тим, — в голосе Осика мелькнуло нетерпение. — Забудь об этом. Ты мне нужен не для того, чтобы гасить мою гипермагичность. Если бы я хотел только этого, то сейчас искал бы, где облегчиться, а не был с тобой. Осика это задевало — понял Тим. Может, он даже стыдился своей проблемы, считал ее чем-то вроде болезни или зависимости. Тим не хотел задевать Осика, он хотел вызывать у него только приятные чувства. Он хотел доставить удовольствие и убедить в своей любви — так же, как Осик только что, в ванне, убедил Тима в своей. Палец гладил, а Тим разрывался. Одна его часть балдела от ласки — такой простой, но почему-то кажущейся жутко щедрой, а вторая хотела загородиться, захлопнуться в раковине и не лезть в чужое, кажущееся жутко рискованным. Он не заметил, как немного расставил ноги, но заметил, что пальцев стало два, и оба они не торопились, не пытались пробраться внутрь, но та чувственность, с которой они скользили по его коже, отдавалась пылкой внутренней дрожью во всем теле, даже в горле, откликнувшемся непроизвольным слабым стоном. Губы Осика поймали стон, втянули его в себя неспешным глубоким поцелуем. Тим поплыл, ноги ослабли, но собираться не хотелось, хотелось распадаться. Терять себя и получать взамен что-то большее, чем просто «я». Это вязкое марево переместило Тима на кровать и уложило на живот, и он не противился — он распадался. Он развел шире ноги, чтобы открыться прохладному скользкому ручью, густо поползшему по щели, и ласке пальцев, по которой он успел соскучиться, хотя и не заметил в мареве момент, когда она прервалась. Он приподнялся, согнув колени, чтобы встретить эту ласку, дать ей понять, что она желанна. Чтобы она точно не прошла мимо, не забыла о нем. Один палец скользнул внутрь легко и сразу затянул в животе узел напряжения — приятного, искрящего напряжения. Палец продвигался вглубь плавно, но не медленно, не осторожно. Он будто был на своем месте — уверенный, обжившийся, родственный. Тим принял его с радостью, чуть двинувшись ему навстречу. Шелковистая подушка под лицом освежила упругой прохладой. Ласка внутри глушила, отключала, кружила. Стало невозможно думать ни о чем, кроме того, что этого мало. Жадность обуяла Тима — или скорее жажда. — Еще… — потребовал он в подушку и задохнулся, перестав дышать, потому что ожидал второго пальца, а получил сразу нечто куда крупнее. Больно не было, но расперло так жестко, что, кажется, душу свело судорогой. Глаза полезли из орбит, и натяжение зазвенело, закладывая уши. Голос Осика нежно пробился сквозь вату, но Тим не разобрал ни слова. Он даже не понял, был ли голос настоящим, или родился в его перетряхнувшемся мозгу. Сбежать не хотелось, хотя терпеть было трудно. Тим открывал и закрывал рот, и наволочка под его лицом стала влажной от слюны и пота, а может и от слез — скорее всего, от них тоже. Голос Осика пощекотал ухо, и, снова не уловив смысла слов, Тим уловил интонацию — невероятно нежную страсть, которая расперла Тима мощнее ствола, и от которой он закричал, потому что иначе, останься запертой за зубами, она бы порвала его. Вцепившись пальцами в края подушки, Тим безотчетно дернул ее на себя, и его кисти накрыли чужие ладони, прижав своей бережной тяжестью. Толчок сзади выбил новый вскрик, и Тиму показалось, что от второго такого толчка он просто вырубится, но почему-то не вырубился ни от второго, ни от следующих. Искрящий узел в животе затянулся до треска, запредельное возбуждение погасило все ощущения, кроме тех, что вели к разрядке. Тим двигался к ней рывками, просил ее опаленным горлом, кусал воздух и скулил грудью, и, когда одна рука Осика взялась помогать ему, он бросился нацеловывать вторую, оставшуюся на вдавленной подушке. Достигший пика напряжения, узел лопнул, искры разлетелись и погасли, и густое горячее наслаждение затопило тело, ум и весь момент в целом. В этом захлебнувшемся моменте Тим завис надолго. Наверное, он заснул, потому что, очухавшись, обнаружил себя в другом положении — лежащим на боку под одеялом, но совершенно не помнящим, как переворачивался и укрывался. Осик лежал напротив, умильно подсунув ладонь под щеку. Он смотрел Тиму в лицо, и от его взгляда разило таким счастьем, будто в нем скопилось счастье толпы Осиков. Тим закрыл глаза и подался вперед, прильнул к его лицу своим. Разулыбался не губами, а всем телом, и почувствовал улыбку другого тела в ответ. — Тимчик, — аккуратно обратился к нему Осик и замолк, словно бы не решив, озвучивать ему свою мысль или пока не надо. — Мм? — отозвался Тим, устав ждать. Осик отодвинулся немного, приподнялся на локте и посмотрел на него сверху вниз. — Ты, когда валялся под моим невидимым забором, сказал, что у Маши осьминог на доме, — пробормотал он задумчиво и почесал подбородок коротким ногтем. — Что именно ты тогда имел в виду?